Отпираю дверь, стараясь не звенеть ключами, врубаю свет в коридоре. Мой спутник изволит бездействовать, пока я тащу его в ванную, разоблачаю, попутно проверяя, действительно ли он посеял револьвер в тоннелях. Посеял. Жаль. Забираю нож и засовываю Кампари под душ.
— Сейчас принесу что-нибудь на свой вкус. Возражения не принимаются.
Крадусь к спальне на цыпочках, но зря: дверь в гостиную распахивается и на пороге возникает мама:
— Привет, Антон. У нас в гостях Кампари?
Неудивительно, что на десять лет прозвище превратилось в имя. Даже мои родители зовут его Кампари, а меня — как видите. Привычно морщусь, но киваю.
— Извини, я вас услышала и выглянула. Почему он весь в крови?
Да уж, глаз у моей матушки как у орла. Не стоило включать свет. Прячу нож поглубже в скомканное командорское одеяние и выдаю:
— Спокойно, кровь не его.
Не могу не смеяться, хотя выражение, которое на секунду принимает мамино лицо, пугает: будто она всю жизнь ждала чего-то подобного и вот, этот день настал.
— Что я должна делать? — тон безмятежно-деловитый, но теперь меня не проведёшь.
Вздыхаю, прекращаю ржать и захожу в гостиную. Развалившийся в кресле папа приветствует меня взмахом руки. На кофейном столике стоят ликёры и крошечные рюмки.
— Не спалось, устроили дегустацию, а то ведь столько добра годами пылится на полках, — комментирует отец.
Всё-таки мои родители — поразительный народ. Успокаиваюсь, оборачиваюсь к маме:
— Ничего делать не нужно. Разве что позволить Кампари остаться у нас на неделю, а лучше — на две.
— Джин, — мама заглядывает мне в глаза и даже прибегает к прозвищу, — я хочу знать: у тебя будут проблемы?
— Нет. Никаких проблем не будет. Особенно если не оставлять его наедине с собой.
Мама верит. Наверное, потому что на этот раз я говорю правду. Она уходит, а папа смеётся:
— Так бы и сказал: «Знакомьтесь, родители, это — Кампари, он теперь живёт с нами». Мы давно готовы.
— Ты же знаешь. Тут другое, — падаю на диван напротив него, не выпуская из рук мокрый ком с ножом внутри.
Кажется, меня задели некоторые моменты истории, рассказанной Кампари. Раньше я считал своего друга параноиком, смеялся, когда он уверял, что прохожие оборачиваются, когда мы идём, касаясь друг друга плечами, не верил, будто сцепленные пальцы с точки зрения обывателей — бесстыдство и дикость, если хозяева пальцев — люди одного пола. А в классе? Я относился к аплодирующим девочкам и изображающим тошноту мальчикам как к неотъемлемой части нашего спектакля. Но что, если обжитый мир недалеко ушёл от примитивных понятий Агломерации?
— А если бы не другое?
Отец пожимает плечами:
— Я бы поинтересовался, что в твоей спальне делали все эти юные леди, с которыми я так неловко сталкивался по утрам, но, в общем… Какая мне разница?
— Вы двое избаловали меня, — смеюсь я. — И выпустили во враждебную среду наивным и неподготовленным.
— Из-за чего ты вдруг напрягся? — говорит папа серьёзней. — Я неудачно пошутил? Забудь. Бывает, жёны меняются, а друзья остаются. Не всем же повезло найти два в одном. Мне — повезло, поэтому чего я не понимаю, так это где проходит гипотетическая граница между тем, что принято называть любовью, и тем, что я привык считать дружбой. Пусть Кампари живёт здесь сколько влезет, только его родители уматывают за границу через три дня. Он успеет с ними увидеться?
Гримаса на моём лице призывает папу не обсуждать очевидные вещи. Всем будет легче, если прощание произойдёт в формате текстовых сообщений.
Мама возвращается с бутылкой бренди — видимо, встряску, что мы ей устроили, ликёром не запьёшь, а я иду прятать командорский прикид вместе с орудием массового убийства, потом возвращаюсь в ванную.
В моё отсутствие Кампари не шелохнулся: прозрачные струи бьют в макушку, превращаясь в бурую жижу у щиколоток, правая рука безвольно висит вдоль тела. Резать плоть — это вам не в теннис играть. Выключаю воду, протягиваю ему полотенце, оставляю на краю ванной пижаму — мою любимую, хотя вряд ли он оценит красоту жеста. Ухожу на кухню, роюсь в аптечке и впервые читаю инструкцию. Кто бы мог подумать: не запивать, а рассасывать. Перестраховываясь, ломаю таблетку пополам, и возвращаюсь со словами:
— Я тебе и Медицинский Совет, и царь, и бог, и мать-природа. Держать на языке до полного растворения.
— Что это? — спрашивает Кампари, уже положив таблетку в рот.
— Снотворное.
25 миллиграммов вырубают Кампари, будто я скормил ему всю пачку — сказываются накопленная усталость и пустой желудок. Уложив его в кровать, запоздало нервничаю: как путешественник по чужим реальностям (или торчок, едва вышедший из трипа) отреагирует на банальный феназепам? Вроде порядок, даже дыхание стало ровней.
