– Нет, солнышко, не вспомнишь. Это одно из непреложных условий существования того, что тебе кажется временем. Раз что-то случается вне времени, то у него, собственно, и нет времени отложиться в памяти смертного. Даже если ты тысячу раз пройдешь повествование своей жизни, каждая мысль и поступок останутся ровно теми же, что и при первом прохождении. Ты не вспомнишь, что уже все это говорил или делал, не считая моментальных провалов беспамятности, известных людям под названием дежавю. И не считая обрывков, что остаются после снов, или таких редкостей, как видение Баньяна, никто и близко не может припомнить, что с ним было в этих возвышенных краях. Получается, нет никакого толка задавать эти треклятые дурацкие вопросы, правда? Стоит вернуться к жизни, как ты забудешь всё от начала до конца, а значит, это только трата твоего времени – и, к величайшему прискорбию, моего. Если бы ты имел хоть какое-то представление, что демон терпит за свое существование, не стал бы донимать совершенно бесполезными тривиальностями и не принуждал бы рассыпаться мелким бесом.
Теперь они летели через жемчужно-малиновую атмосферу пятничной зори, в черный туннель ночи четверга, расшитый светом. Выгнув шею, чтобы взглянуть на беса через обугленное слюной плечо, Майкл Уоррен перед ответом на гневную вспышку дьявола изобразил на своей херувимской мордашке то, что хотел выдать за лукавство, не будь это лукавство таким неуклюжим и прозрачным.
– Ну, может, тогда расскажешь, что терпит дьявол? Что ты вообще такое? Ты тот, кто раньше блесть очень плохой, или ты всегда блесть дьявол? Ты сказал, что ответишь на любой вопрос, вот и отвечай.
Дьявол уже стер клыки в глянцевитую пемзу, хотя увидел и светлую сторону положения: если уж и придется трепаться с этим невыносимо наглым поросенком в пижаме, то, на худой конец, о том, о чем он никогда не стеснялся разглагольствовать часами – а именно о себе.
– Ну, раз тебе так интересно, нет. Нет, я не всегда был дьяволом. Когда возникло из небытия сияющее гало пространства-времени, всё и разом, я увидел целиком свое бессмертное существование, включая и этот скорбный период, когда я вынужден служить низшим бесом. Но то, какой я сейчас, не имеет никакого отношения к тому, кем я был в начале всего, а также кем буду в дальнейшем. В истоке я был величественной частицей, одной из мириад, составляющих единое целое, которое просто наслаждалось бытием еще до прихода мира и времени. Тогда я сам был зодчим, если можешь поверить. Ходил в белой рясе, с бильярдным кием и при прочих делах.
Ты должен отдавать себе отчет, что это было еще до времени, как мы его знаем теперь, и вообще до материальной вселенной. Мы жили без бед. Естественно, это не продлилось долго. Выше приняли решение, что часть единого целого, чьей компонентой я являлся, надо бы столкнуть на пару-тройку измерений вниз, чтобы создать плоскость физического бытия. Как следствие, некоторых из нас низвели из мира одних лишь света и неги вот в это новое творение, этот новый мирок телесных ощущений, эмоций и вытекающего из них бесконечного потока восторгов и мучений. С неохотой признаю, что эта катастрофическая перетасовка действительно могла быть необходима для того, о чем мы, простые трудяги в нижних рядах, и не подозревали. Но даже так – обидно до слез.
Но не подумай, я не жалуюсь. Кому-то досталось и похуже, чем мне. Ты наверняка помнишь, что я уже упоминал Сатану и сказал, что ты бы его не узнал, даже если бы увидел. Это потому, что он был первым и величайшим из всех низринутых в пустоту, а его пылающая энергия остыла и затвердела до появления материи – его благородное величие превратили в обычную засыпку. Взгляни вниз, на окна, над которыми мы летим, на отверстия, что выходят на плоскость смертных. В их глубинах различимы извилистые коралловые стебли – жизнь, увиденная без времени. Эти побеги за свои переливы и драгоценный вид заслужили среди призрачного населения Души прозвище «самоцветник». Но не так их зовем мы, демоны. Мы их называем «Кишки Сатаны». Это он – в каждой вибрирующей таинственной частичке материальной вселенной. Это то, что стало с ним, с его бессмертным пылающим телом. Как я уже сказал, в сравнении с некоторыми я легко отделался.
Распавшийся Сэм О’Дай – восточный воздушный змей пагубной силы – какой-то миг молча шуршал в тишине Чердаков Дыхания, в звездном пространстве ночной среды навстречу рассветной стороне. Он сам себя расстроил разговорами о блестящем герое, который стал твердым миром, стал Сатаной, величайшим препятствием, краеугольным камнем преткновения. И все же удручающая история помешала коммерческому пассажиру на рейсе устроить дебош… а Майкл Уоррен – пассажир коммерческий и рано или поздно расплатится сполна по их уговору за проезд, уж дьявол за этим проследит. Он просто еще не решил, как именно, только и всего. На случай, если долгая пауза спровоцирует новый залп вопросов и жалоб, бес вернулся к оставленной нити повествования.
