Филлис помнила, что за старой дверью – с которой пузырями отходила хрупкая краска, раскрывая под собой воображаемые континенты голого дерева, – что за дверью не было ни коридора, ни сеней. Входишь без преамбулы в семейную гостиную Пейнтеров – единственную комнату на первом этаже дома. Из нее в единственное помещение наверху вела винтовая лестница – в спальню ее родителей, а прямо над той был чердак, где спали Филлис с сестрами. По ночам пятницы, когда было тепло, они сидели на подоконнике и смотрели на драки в пабе через улицу, в час закрытия. Крики и звон плыли через теплый воздух, пахнущий хмелем и медью, кровью и пивом. 1920-е, тогда телевизора не было.
Так как внизу находилась всего одна комната, места для кухни, очевидно, не оставалось – от всей кухни у них были кран с холодной водой и старое жестяное ведро на влажно блестящем бетонном блоке, стоящем на верхней площадке синих кирпичных ступеней, что спускались в подвал. Как и двор, подвал был общим с номером 5 по соседству и потому обширным, со множеством заворотов, закоулков и альковов, где легко можно было и заблудиться. В одном углу – под номером 5, а значит, технически, скорее в хозяйстве по соседству, чем дома у Филлис, – на земле лежала каменная плита, которую можно было сдвинуть только вдвоем. Прижавшись животом к прохладе и угольной пыли подвального пола, можно было заглянуть в короткий черный дымоход-колодец, с танцующими на стенках бледно-серебряными кольцами и рябью, где в темноте ревел вниз по склону ручей, давший название улице. Хотя тайный поток пенился белым и напоминал слюну, Филлис всегда казалось, будто она докторша, которая завороженно смотрит в разрез на шумящую вену – часть водной системы циркуляции Боро, соединяющей Монаший пруд и Алый Колодец. Под районом скрывалось много водоемов, и Филлис казалось, что в воде откладывался осадок всех чувств и переживаний, придающий ручью, холодной свежей дымке, от которой в подвале становилось сыро, горький памятный привкус.
Филлис опустила взгляд искоса на Майкла Уоррена, стоявшего сбоку.
– Знаешь, када я блесть живая, если сильно хворала или тревожилась, мне всегда снился один и тот же сон. Я стою на этой улице, в Ручейном переулке, где мы с тобой счас, и как раз смеркается. Я этого самого возраста, маленькая девочка, и вместо того, чтоб идти домой, просто торчу тут, гляжу, как свет газовой лампы в гостиной становится зеленым и розовым из-за цветных штор, которые мы задергивали на нижнем окошке на ночь. Во сне мне всегда казалось, что, где б я ни бывала, скока бы мя ни носило и не кидало, – када я здесь, гляжу на свет в розах на шторах, я наконец дома. Я никада не сомневалась, что, как умру, это место блестет ждать меня и все блестет просто здоровски. И вышло, что я, как всегда, права. Ни минуты нашей жизни не теряется впустую, а все снесенные дома, по которым мы скучаем, навсегда остаются здесь, в Душе. И не знаю, че я тогда так переживала.
Филлис шмыгнула и бросила последний пока что взгляд на свою бывшую резиденцию, а потом они продолжили путь. Следующая дверь справа от них и слева от номера 3 принадлежала лавке сладостей Райта, с осадистым эркером, где за маленькими толстыми квадратиками близорукого стекла выше по холму, сразу вслед за дверью с колокольчиком, были разложены товары. В свете того, что этот высший ландшафт был ворохом сонной шелухи, ряд поблескивающих хрусталем банок, казавшихся ожерельем на витрине магазина, был заполнен не настоящими сластями, а грезами о сластях. Лежали там шотландские терьерчики из янтарного ячменного сахара с закрученными туловищами, многие – слипшиеся в грозди по девять штук из-за теплого дня, а в банке с радужным шербетом (из него можно было делать сладкий сироп кали) виднелись дополнительные страты разноцветных порошков – светящихся, в отличие от обычных. Сверху лежал лиловатый слой, который было толком не разглядеть, а на дне банки – розоватый, который тоже не давался глазам, но если попробовать его съесть, то кажется, будто у тебя вареный язык. Только шоколадные радужные конфеты казались вполне обычными – пока она не заметила, что две-три выползали из банки по стенке, и не поняла, что это большие божьи коровки с разноцветной посыпкой на панцирях – розовой, белой и синей. Хотя ползучесть и смутила Филлис, из-за сахара на спинках их по-прежнему так и хотелось уплести. Она не ругала малыша, мешкавшего у лавки, за то, что он слишком долго таращился за стекла витрины, пока Филлис не дернула его за шиворот и не поторопила.
