Ручейный переулок пылал мифологией отбитых черепиц голубого цвета помойной воды, шелушащихся у стыков. Летнее желтое свечение скорого рассвета растворялось, расплывалось в миллионногаллонном небе над дубильней, занимавшей нижний край древнего косогора, через дорогу от Филлис и Майкла, стоявших у входа в проулок. Высокие стены дубильни из буреющего кирпича с ржавой сеткой на высоких окнах не излучали брутальную ауру, как в царстве живых. Напротив, мягко переливались патиной теплых воспоминаний – словно средневековые клуатры, возведенные забытыми способами, – и встречали уютным ароматом навоза и карамели. За облупившимися деревянными воротами, скрипящими вкось на ветру, виднелись дворы, где в лужах с ярко-мандариновыми пятнами таились отраженные дымоходы, закопченно-черные и дрожащие. Между огненно-опаловыми водоемами лежали кучи кожаных обрезков, тронутых коррозийным сапфировым цветом, – лазурный пух, собранный громовыми птицами в фантастические гнезда для их легендарного потомства. На потрескавшихся жестяных губах проеденных временем дождевых стоков дрожали бриллиантовые капли, и каждая щепочка и утопленный булыжник пели от своего бесконечного бытия.
Майкл Уоррен стоял зачарованный, а Филлис Пейнтер ждала рядом, разделяя его восхищение, оглядывая сладостный сердцу вид его глазами. Летние звуки района в ее ушах стали насыщенным столпотворением. Продолжительные паузы между пчелиным жужжанием далеких автомобилей, по карнизам натянута щебечущая филигрань птичьего пения, глубоко в ночной глотке стока отдавался серебряный клокот погребенного потока, и все сводилось в единый шелест, шипящую и бренчащую реверберацию цимбал, задетых мягким касанием. На ветру звенел миг.
Выше по холму четыре официальных члена Мертвецки Мертвой Банды карабкались через робкую призматическую дымку, что словно подернула и сгладила – так славно – каждый подоконник и бордюр скошенного переулка. Согбенные силуэты ребят в тяжелом подъеме казались точно такими же чудесно типичными, как обшарпанные пороги, мимо которых они плелись, точно такими же незаменимыми в манящей композиции сцены. Билл и Реджи Котелок были ближе к вершине, а Красавчик Джон и Марджори обменивались шутками, проходя мимо входа на улицу Монашьего Пруда, открывающуюся слева по Ручейному переулку на другой стороне от джитти. Обменявшись взглядом, признавая представшее перед ними чудо, Филлис и Майкл полезли по идеальной улице за товарищами.
Затягивая бордовую ночнушку потуже, мальчик широкими шагами пытался не отставать от Филлис и удивленно рассматривал длинную террасу, тянувшуюся от подножия холма до гребня, – ряд крашеных деревянных дверей справа, почти непрерывный до самого верха. Наконец он уже не мог сдерживать любопытство.
– Что это за дома? Когда я еще блесть живой, Ручейный переулок блесть не такой.
Переставляя одну синюю туфельку за другой на розовой, побитой погодой мостовой на пути наверх, Филлис бросила взгляд на здания, мимо которых они взбирались, с тоскливым выражением на светлом лице.
– Твоя правда, не такой, но блесть такой в моем детстве. Многие дома посносили еще до войны, и остался один пустырь, где играли ребятишки, пока там не сделали школьную площадку. Твой маленький ряд домов, где ты жил, на дороге Святого Андрея – вот и все, что осталось от целого квартала. Дома блесть по всей улице Алого Колодца и Ручейному переулку, по всей Криспинской улице до самого верху, а меж ними имелась еще куча улиц, каких терь нет в помине. И Терраса Алого Колодца, из которой мы ток что вышли, а чуть дальше по этой стороне переулка – Ручейная Терраса.
Майкл Уоррен еще слушал, но взгляд его блуждал по противоположной стороне дороги, где открылась улица Монашьего Пруда, убегавшая на север от горизонтальной линии Ручейного переулка. Филлис подумала, что и эта боковая улочка сильно изменилась, с точки зрения мальчика. Ближе всего к ним, на левой стороне улицы, стояла восточная стена дубильни – ее Майкл еще мог узнать из жизни. Но через дорогу напротив нее, справа от них, на север тянулись два десятка ухоженных порогов, чтобы соединиться с Журавлиным Холмом и нижним концом Графтонской улицы. Два десятка многолюдных семей – наверное, человек двести в своем родимом опрятном ряду, ставшем в дни Майкла Уоррена пустырем из щебня, который местные дети называли «Кирпичи», или же участком фабрики, огороженным забором из гофрированной жести. Только здесь, в магнетических полях снов и памяти, проявлялись старые хозяйства.
У далекого конца улицы, на левой, западной, стороне и находилось то, что, очевидно, захватило внимание юнца. В струящемся из ниоткуда солнечном свете поблескивал широкий пруд, от которого улица и брала название, пересохший внизу, в мире времени, еще в конце 1600-х. У берега стояли и беседовали две неторопливых фигуры в темных рясах, одна из них – с удочкой.
