Теперь они были в конце Криспинской улицы, где та перебегала улицу Алого Колодца и сворачивала на Верхнюю Перекрестную. На новом перепутье Джон снова настоял на том, чтобы подождать остальных, так что Майкл упражнялся в прыжках на месте, достигнув высоты в несколько футов, пока Джон добродушно не попросил его кончать уже. С их места на углу улица Алого Колодца справа вливалась в дорогу Святого Андрея, а слева от них карабкалась между террасами к уютной старине Мэйорхолд. Майкл всегда считал это знакомое местечко чем-то вроде городской площади специально для жителей Боро, хотя и знал, что настоящая Рыночная площадь дальше на север.
Стоя в опаленной слюной ночнушке на шашечного цвета копии своего района, мальчик присмотрелся к обветренным кирпичам домов наверху Алого Колодца и впервые почувствовал, как долго здесь все стояло до того, как он родился. Только что Джон рассказывал ему, как в детстве играл на лужайке за церковью Святого Петра с папой Майкла. А Майкл даже не думал раньше, что его папа тоже был маленьким, хотя теперь его поразило, внезапно и мощно, что когда-то маленькими были все. Даже мамка его папки, бабка Мэй, – даже она когда-то начинала жизнь маленьким ребеночком. И ее папа, прадедушка Майкла, упомянутый Джоном, который сошел с ума и получил силу не брать деньги. Снежок – так его назвал Джон? Снежок некогда тоже был возраста Майкла, давным-давно, и у него тоже были мать и отец, и так далее, и тому подобное, вплоть до тех стародавних времен, про которые взрослые говорили «когда мы жили на деревьях», – Майкл всегда думал, что это наверняка где-то парке Виктории. Майкл смотрел на улицу Алого Колодца между современными коттеджами и многоквартирниками с одной стороны и стадионом Ручейной школы с другой и чувствовал себя так, будто вглядывался в настоящий колодец, который уходит отвесно вниз, мимо всех мам и пап, бабушек и прадедушек, мимо всех дней, лет и столетий, в пахучую темноту, где сыро и гулко, таинственно и бездонно.
Как только остальные мертвые дети нагнали и присоединились к ним на углу, Джон и Майкл пошли дальше по улице Алого Колодца. С вершины холма, лицом к скрипящей сортировочной станции и парку Виктории и Концу Джимми за ним, вид был примерно тот же, что и в Душе, только тут он казался кадром из старого немого фильма – серебряный, как рыбная чешуя, без запомнившегося людям тепла и цвета. Только когда Майкл задумался над тем, каким мир был совсем недавно, во времена его родителей, он понял, сколько изменений претерпел район за последние годы.
Судя по тому, как рассказывали мамка и бабуля, весь овал земли, растянувшийся от Алого Колодца до Ручейного переулка и от дороги Святого Андрея до Криспинской улицы, сильно упростился. Там, где раньше был квартал-лабиринт домиков, дворов и предприятий, теперь остались лишь классы Ручейной школы в бетонной лощине у гребня холма и единственный ряд домов у подножия вдоль дороги Святого Андрея – терраса, где жил при жизни Майкл. Все остальное застелили игровыми площадками, за исключением единственной сохранившейся фабрики в Ручейном переулке. Сотню складов, сараев, пабов, домов, что служили многим поколениям, закутков для целующихся парочек, уличных туалетов и коротких дорог фонарщиков скосили, оставив серые луга, где, как старые шрамы, выделялись выбеленные края футбольного поля. Хотя другой улицу Алого Колодца Майкл не знал – только местом, которое вроде бы всегда было таким, какое есть, и где стоял целым и невредимым его дом, – его разум вдруг защекотали имена и истории, стертые ради того, чтобы школьникам было где бегать в мешках в спортивный день. Все, кто здесь был, ушли, а с ними всё, что они знали.
Майкл все еще шел подле Джона, пока они спускались по полинявшей репродукции холма. Недалеко позади снова заговорщицки прыскали Филлис и Утопшая Марджори, и Майкл спросил себя, не над ним ли, но он всегда так думал про девчонок. Да и про мальчишек. Невдалеке младший брат Филлис Билл шушукался с пареньком в котелке, Реджи, – похоже, рассказывал сальный анекдот, а потом пытался объяснить его современные нюансы, которые викторианский мальчик, очевидно, не понимал. Майкл расслышал, как он говорил: «Ну хорошо, анекдот тада не про Элси Таннер, лады. Может, тада про миссис Битон?» [69] Майкл не знал первого имени, но второе как будто было связано то ли с готовкой, то ли с воспитанием – а может, она была убийцей. Он напряг слух, чтобы разобрать концовку истории: та, похоже, была о том, как либо Элси Таннер, либо миссис Битон открывали дверь мальчику-курьеру, будучи в голом виде прямиком из ванной, но Филлис Пейнтер обернулась кругом к младшему брату и велела ему заткнуться, а то она как треснет. В ее голосе звучало натяжение, которого Майкл не припоминал до того, как они едва-едва разминулись с Мэлоуном. Филлис казалась какой-то испуганной, и в свете того, что он слышал о ее бесстрашных розыгрышах привидений, это его удивило. Майкл решил выяснить это у Джона.
