Перегруппировавшись, призрачные беспризорники перешли Ручейный переулок и продолжали путь по Криспинской улице, мимо плетеной проволочной преграды, закрывавшей белый свалявшийся мех верхней школьной лужайки. Только когда Билли и Реджи нырнули прямо сквозь забор, чтобы мутузить друг друга и поваляться по бледной худосочной траве, Майкл вспомнил, что теперь обрел способность проходить сквозь стены и предметы. Он спросил себя, почему же тогда он и остальные идут строго вдоль проволочной перегородки. Подумал, что дело в привычке, и решил не испытывать эту способность, присоединившись к Биллу и Реджи. Если не ходить все время сквозь стены, будет легче притворяться, что все нормально – не считая отсутствия цвета или кустов из двадцати рук, без которых он как будто больше не мог незаметно поковыряться в носу.
Когда они приблизились к расцарапанному серебристому барьеру шлагбаума, стоявшего у верхних ворот школы, Майкл посмотрел через Криспинскую улицу на улицу Герберт: вот она, поднималась на холм между двумя заросшими и замусоренными пятачками, где когда-то, по всей видимости, были дома. В обычной жизни, когда мамка Дорин возила его мимо этих мест на коляске, улица Герберт казалась Майклу убогим закоулком, где живут убогие люди, хотя, может быть, это впечатление происходило от названия. От улицы Герберт, почти верил он, и пошли «герберты», что значит «жалкий» или «никчемный», включая «драных гербертов» и «ленивых гербертов», на которых так часто ругался его папа, а также их более успешных родственников, если судить по названию, – «пронырливых гербертов». Эту мысль, скорее всего, передала ему по наследству, как безглазого плюшевого мишку, старшая сестра.
Погрузившись в размышления о фамилиях, семьях и откуда они пошли, в том числе о том, что говорил о его папе и прадедушке Джон, Майкл до смерти испугался, когда большой мальчик вдруг схватил его за шиворот и ткнул лицом в прошитые травой булыжники. Да с такой силой, что на миг лицо Майкла оказалось под поверхностью улицы, и он сперва занервничал, пока не обнаружил, что ничего неудобного в этом нет, разве что смотреть там не на что, кроме червяков. Всплыв назад, он уловил обрывок крика Джона, который теперь лежал на земле рядом с Майклом.
– …ложись! На десять часов Мэлоун, над Олторпской улицей! Мы более-менее такие же серые, как дорога, так что замрем – и он нас не заметит, пока витает в облаках.
Хотя Майкл и боялся пошевелить даже мускулом, все же он медленно выгнул шею, чтобы взглянуть на небосвод.
Сперва он принял это за пятно грязного дыма, плывущий клочок фабричной черноты над дымоходами, что росли меж ними и Мэйорхолд выше по холму на востоке. Оно неслось над черепичными крышами, как маленький, но целеустремленный вихрь, и Майкл было подивился, почему облачко назвали Мэлоуном, когда впервые заметил двух тявкающих терьеров, что оно несло под мышками.
Это был человек – мертвый, судя по кляксе фотографий, заикающихся вслед за ним, пока он прокладывал путь по белесым небесам. На нем были подбитые гвоздями башмаки, задрипанный костюм и длинное темное пальто, а венчал весь ансамбль котелок, как у Реджи, только куда меньше и делового вида. Именно выцветающий хвост остаточных изображений от обвисшей одежды и показался Майклу дымом, когда человек только попался ему на глаза, – смазанным, выжженным на воздухе протектором шины. Но, приглядевшись получше с острым зрением, подаренным ему смертью, он различал все больше и больше страховидных подробностей.
Взять хотя бы лицо этого малого – белую маску, подвешенную в клубящемся черном дыме головы и тела. Бледный, с серыми морщинками на месте глаз, призрачный лик был гладко выбрит, почти резиновый на вид, и принадлежал ухоженному шестидесятилетнему мужчине, глядевшему перед собой без всякого выражения. Майклу показалось, что каменное лицо казалось скорее страшным, чем забавным. Оно будто не умело реагировать ни на что, даже что-нибудь милое, ужасное или внезапное. Цвет волос мужчины скрывался под потоком котелков, но Майкл решил, что они наверняка белые и намасленные, как перья альбатроса.
Не очень высокий, но жилистого телосложения, мужчина двигался по небу прямо, только перебирал ногами, словно сидел верхом на невидимом велосипеде или поднимался по воздушной лестнице. Полоскания и колыхания пальто запечатлевались на небе за спиной языком деготных испарений. В руках он держал двух псов – белого и черного, как на этикетке бутылки виски бабули, – а карманы его пиджака кипели головами – сперва объятый ужасом Майкл решил, что змей, но потом осознал, что хорьков, хотя лучше от этого не сделалось. Он слышал издали их угрожающее и паникующее верещание, даже среди испуганного лая терьеров, несмотря на то, что звукоизоляция призрачной стежки впитывала отголосок каждой ноты.
– Что он такое? – спросил Майкл Джона шепотом, пока они лежали ничком на камнях Криспинской улицы вповалку. Отвечая, старший мальчик пристально следил своим поэтическим взглядом за тлеющей фигурой, проносящейся над ними.
