– А ты прав, Редж, как ни обидно уступать гребаному викторианскому жмурику вроде тебя. Вот я пожил в этом сраном веке, пожил дольше, чем ожидал, и по чесноку скажу – даже мне он кажется херня херней. Хоть счас согласен на пятидесятые или шестидесятые. В смысле, знаю, тут уже в те времена блесть паршиво, но ты ж сам оглянись. Тогда блесть еще фигня.
Широкий многорукий жест Билла охватил замусоренную асфальтовую площадку слева, дохлые кустарники справа и подразумевал весь разоренный район вокруг. Когда они проходили сквозь черные прутья ворот Банной улицы и оставили заляпанный тенями двор позади, Реджи внимательно изучил Билла и спросил себя, можно ли признаться в невежестве почти обо всем их загробном мире, не показавшись дураком и не вызвав на свою голову насмешки. Несмотря на то, что Билл выглядел в разы моложе Реджи, викторианцу казалось, что тот наверняка дожил до куда более почтенного и мудрого возраста, чем справился сам Редж с его-то жалкими двенадцатью годками. Как ни странно, он смотрел на низкого мальчишку снизу вверх, словно Билл был взрослым с солидным опытом, и потому Реджи вдвойне не хотелось обнажать свое унизительное незнание, забрасывая Билла вопросами, на какие с удовольствием хотел бы знать ответ: простейшие подробности их загадочного посмертного существования, которые ему так никто и не объяснил и о которых он стеснялся поинтересоваться. Его политикой было поддерживать фасад искушенного молчания, чтобы никто не подкалывал за то, что он необразованный отсталый неуч из отсталого века – которым, как боялся Реджи, он и был. И все же Билл не казался тем, кто будет осуждать, и, когда они вступили на темный склон Банной улицы, Реджи подумал пойти на риск, пока они наедине и представляется возможность.
– А ты ждал, что все блестет так, когда ты умрешь? Дескать, зодчие, черное и белое, картинки за спиной?
Билл только ухмыльнулся и покачал ненадолго умножившимися головами, пока мальчики прогуливались по ночной улице в направлении квартир Дома Рва.
– Какой там, ты че. Сомневаюсь, что хоть кто-то думал, что все блестет так. Ни одна главная религия об этом не говорила, и не помню, чтоб какие-нибудь махариши рассказывали про остаточные образы, или Бедламских Дженни, или даже про одну и ту же жизнь раз за разом, когда тебя преследуют старые косяки и хрен че с ними поделаешь.
Они начинали спускаться к низине с гаражными воротами на подвальном уровне многоквартирника слева и промежутком безликих серых кирпичей справа. Билл словно впал в задумчивость из-за своих последних слов.
– Хотя, если подумать, тусил я с одной чикой, и охренеть можно – она знала че угодно: хлебом не корми, дай на уши подсесть. Помню, вот она говорила, будто думала, что мы живем одну и ту же жизнь. Говорила, будто это связано с четвертым измерением.
Реджи застонал:
– Ох, только не проклятущее четвертое измерение! Кто мне его токмо ни объяснял, и никто так и не вбил в голову. Филлис говорит, что четвертое измерение – это сколько существуют вещи и люди.
Билл наморщил нос в дружелюбной усмешке.
– Да она сама не знает, че говорит. В смысле, в чем-то она права, но время – не четвертое измерение. А та чика рассказывала, течение времени – это как мы видим четвертое измерение при жизни.
Рассказывала про всяких чудил, которые первыми выдвинули мысль про четвертое измерение, – они, кстать, жили вскоре после твоего времени. Блесть один мужик Хинтон – он устроил тройнячок со своей женушкой и еще одной бабой и сдристнул из страны. Говорил, что время и пространство на самом деле один большой охрененный кирпич с четырьмя измерениями. Потом был еще один чувачок, по имени Эббот. Он объяснял все в духе детской сказки, в книжке под названием «Флатландия».
Пока они плыли по бетонным ступеням к стене у противоположного конца впадины, Реджи гадал, ту ли неприличную сцену, что он себе представил, обозначает загадочный «тройнячок», но потом с неохотой заставил себя вернуться мыслями к теме, которую они обсуждали с Биллом. Реджи был уверен, что если он когда-нибудь хочет усвоить эту всякую особую геометрию, то, по всей вероятности, его последняя и главная надежда – такое объяснение, которое понятно и ребенку. Он как умел сосредоточился на том, что говорил Билл, и ловил каждое слово.
– Эт самый Эббот вместо того, чтобы распространяться о четвертом измерении, пока у всех пар из ушей не повалит, эт Эббот описал все так, будто дело происходит с маленькими плоскими человечками в мире с двумя измерениями, словно они живут на листе бумаги. Он говорил так: эти плоские придурки, да, у них только длина и ширина, а глубину они даже во сне представить не могут. Ваще не секут про верх и низ. У них блесть только взад-вперед, направо и налево. Третье измерение, в котором живем мы, им не сильно понятнее, чем для нас – четвертое.
