Для иллюстрации Билл мотнул головой и ухмыльнулся Реджи. Реджи не понимал, кто такие кубисты или Пикассо, но видел, что имеет в виду Билл: остаточные изображения профиля рыжего мальца так и остались висеть в воздухе, хотя Билл уже смотрел на него прямо, и прозрачно-призрачное ухо мимолетно примостилось на правый глаз. Возможно, такие картины и рисовали те пикубиссы.
– И не ток художники. Настал праздник на улице всяких спиритуалистов и проныр с мистическими сеансами. Они были в восторге, пушто думали, что четвертое измерение объяснит всю херню, которую вытворяют призраки, – типа как они смотрят сквозь закрытые коробки и прочая хренотень. Какое-то время в 1920-х все умники и ученые даж решили, что шарлатаны с этим своим четвертым измерением недалеки от истины. Потом, видать, настала война, или еще че-то, и все просто забили.
Реджи молча впитывал. Хотя он не мог сказать, чтобы все это было тем откровением, на которое он надеялся, оно хотя бы немного проясняло обстоятельства Реджи. Он и не осознавал, что следы из картинок, остававшиеся за мертвецами, как-то связаны с этим четвертым измерением, а считал их раньше просто случайной помехой. Теперь, раз он знал, что всё по науке, они, наверно, не будут ему так докучать.
Пока он слушал болтовню Билла – про какого-то Эйнштейна, наверняка очередного художника, – Реджи осматривал район вокруг, все еще упрямо уделяя внимание поискам призрачного беглеца. Оглянувшись через правое плечо, он увидел ясли на кургане и – напротив въезда на Замковый Холм – тупые и скругленные веками углы известняковой громады – церкви Доддриджа. От их с Биллом места он не мог разглядеть странную дверь на стене церкви, как и ужасающее и умопомрачительное великолепие Ультрадука, который рос из нее и загибался в невообразимые дали на юг, к дурдомам на окраинах Души и к Лондону, Дувру, Франции, Иерусалиму. Хотя сама конструкция была невидима с ракурса Реджи, он замечал падающий от нее меловой свет, ложившийся на растрепанный конец Малой Перекрестной улицы.
Сразу через дорогу перед двумя фантомными мальчиками и налево от них проступал худощавый западный фасад многоквартирника на Банной улице, его темные, как синяки, кирпичи времен 1930-х поблескивали в редком фонарном свете, как слизь улитки. Хотя Реджи сомневался, что между постройкой корпусов «Серые монахи» и этим отчего-то зловещим жильем прошло так уж много лет, в их атмосфере чувствовалась какая-то невероятно большая разница. «Серые монахи» казались не более чем жалкими и разочарованными, но бездушные и безразличные окна зданий на Банной улице обладали поистине ужасающим видом, как будто повидали самое худшее и теперь просто ждали смерти.
Хотя в монохроме призрачной стежки кирпичи многоквартирника были обугленно-серыми, почти черными, Реджи слышал, что в реальности они коричневато-красного оттенка запекшейся крови – как куски говяжьей солонины, выскользнувшие из консервной банки, с желтоватым лярдом вместо цемента. На середине западной стены из-под обвисающих шляпных полей козырька угрожающе зыркали двойные двери, больше подходящие заброшенному бассейну. На них единственная стеклянная панель покрылась трещинами, а три остальных заменили рябым гипсокартоном. Узкий бетонный проход от набыченной двери и через полоску газона до брусчатки Малой Перекрестной улицы окаймляли две низкие кирпичные стенки, по одной из которых куда-то полз белый мох. На их приземистых кирпичных столбах бледной краской были накорябаны нечитаемые слова, а на стыке между стеной и землей свалялись отвратительные отложения из резиновых презиков, дохлых птиц, раззявивших пасть квадратных устриц из пенопласта, истекающих остывшей картошкой, холодных окурков, одной детской туфельки с пряжкой, шести хлипких пивных банок – смятых то ли от скуки, то ли от злости, – и нескольких… Реджи оборвал мысль. Мох ведь не умеет ползать. Он вернул взгляд к клочку пепельной шерсти, что и сейчас как будто медленно продвигался, словно огромная гусеница-альбинос, полз по верхней плоской поверхности ближайшей ограды. Только это был не пушистый нарост на стене, а белокурые волосы человека, который присел и крался за ней.
– Билл! Я его вижу! Гля, вон он!
