Подвальную лестницу они отыскали за стопкой журналов «Настоящие приключения», перевязанной тесемкой, – на вид американских, с почти голыми дамами на обложке, одетыми только в нижнее белье и нацистские нарукавники, которые угрожали скованным в цепи мужчинам с одинаково стиснутыми зубами, потрясая раскаленной кочергой или кнутом. Поднявшись один за другим по ступенькам, дети вышли через закрытую на засов дверь подвала в залитый дневным светом коридор, что вел в саму лавку – бывшую переднюю комнату, где теперь в эркере на обозрении висели на больших железных зажимах комиксы, книжки в мягких обложках и журналы. Здесь, за старой черной стойкой с деревянной ребристой поверхностью, разделявшей комнатку на две половины, стоял, считая прибыль от утренних газет во время краткого перерыва между наплывами посетителей, лысеющий человек с брюшком, болезненной кожей и темными кругами под глазами. Реджи понял, что это, должно быть, и есть Гарри Трэслер, владелец заведения, о котором говорила Филлис. Угрюмый и погруженный в дело с головой, он даже не оторвался от набросанной колонки сложения, когда призрачные дети просочились через его стойку – очевидно, недостаточно старинную, чтобы их задержать, несмотря на свою внешность, – и выплыли на июльское солнце, окрасившее безмятежную площадь Мэйорхолд.
Фантомное сердце Реджи потеплело при очередном посещении прямоугольного – с оговорками – пространства, где сходились восемь улиц и по периметру выстроились склады самых разных торговцев, пять питейных заведений, под дюжину уютных лавочек и внушительный и украшенный колоннами фасад Нортгемптонского кооперативного общества. В дни Реджи это предприятие зародилось на Конном Рынке под названием «Вест-эндское промышленное кооперативное общество», и он был рад видеть, что достойная компания неплохо поживает и спустя семьдесят лет. Подпертый с одной стороны мясной лавкой, а с другой – старыми викторианскими общественными туалетами, загибавшимися на Серебряную улицу, «Кооп» казался в это летнее утро самой оживленной областью Мэйорхолд. В нише главной двери магазина трепали языками женщины в косынках, увешанные сумками из рафии, время от времени отступая, чтобы пропустить внутрь или наружу очередного клиента заведения.
На женщин с суровыми лицами, заходившими в этот момент в «Зеленый дракон» у въезда на Медвежью улицу, и на автобусы, спящие у паба «Каррьерс армс» на западной стороне забытой бывшей городской площади, брызгал приятный пыльный свет. Как раз выйдя из магазина сладостей по соседству с Трэслером, трое юнцов в серых саржевых шортах по колено, подпоясанных эластичными ремнями с пряжками в форме буквы «S», кажется, делили между собой пачку монпансье и прорвались сквозь призрачную банду, даже не заметив.
Реджи и его команда продолжали путь мимо старых «Веселых курильщиков» справа, памятуя, что в астральных, верхних пределах паба здесь собирались неприкаянные, а крысолов Мик Мэлоун опрокидывал очередной Паков пунш и подумывал вернуться через небеса домой на Малую Перекрестную улицу с хорьками в карманах, за чем они застали его раньше. Дети-привидения чуть ли не на цыпочках пробрались мимо распашной двери салуна, пересекая верх улицы Алого Колодца, где она вливалась в Мэйорхолд.
Напротив «Веселых курильщиков» на другом углу обшарпанного проезда стояло трехэтажное здание, старое и обветшавшее, а его доски и камни казались такими темными, что чуть ли не подкопченными. Окна в обветренных рассохшихся рамах были забиты, а над такой же забитой дверью виднелись остатки вывески – пара крашеных букв еще сохранились, чтобы можно было разобрать имя бывшего владельца или что он продавал. Хотя Реджи застал это место в рабочем состоянии, в начале тысяча девятьсот каких-то, он, хоть оживи, не мог сказать, что здесь был за магазин. Только знал, что задолго до того – еще в 1500-х, до рождения Реджи, – в развалине находилась ратуша Нортгемптона.
Дети вошли через фасадную стену, оказавшись в оголенном и тенистом интерьере, где в щели между прибитыми досками на окнах падали клинья солнечного света. Обои толщиной в четыре поколения местами обвисли и отошли от сырой штукатурки, болтаясь, как отяжелевшая кожа, а дальний угол был украшен несколькими пустыми бутылками из-под «Дабл Даймонд» и, похоже, человеческими экскрементами. Они поднялись по провалившейся лестнице на второй этаж, проплывая над заплесневевшими безднами, где ступени прогнили, а потом добрались до последнего этажа. Здесь из-за дюжины пропавших черепиц здание было открыто и птицам, и стихиям, из-за чего превратилось в лабиринт омерзительных чертогов, выстеленных сталагмитами голубиного дерьма и мутными лужицами.
Глюк и непременно сопутствующая ему лестница Иакова были в самой дальней комнате, где через сияющий портал падал праздничными флажками цветной свет, ложась на поднятые лица детей, волглые половицы, половики и бумажки, слипшиеся в единую субстанцию, на до смешного узкие ступени поднебесной лестницы.
