Майкл, вздрогнув, осознал, что, когда видел белоглавого зодчего ранее, на Чердаках Дыхания, мастер-англ баюкал раны и уходил с драки, которую Майкл и другие члены Мертвецки Мертвой Банды наблюдали прямо сейчас. Раз в том случае Майкл только что умер, значит ли это, что прямо сейчас в мире смертных его мамка Дорин аккуратно разворачивает красное вишнево-ментоловое драже от кашля из квадратика вощеной бумаги, покрытого словами «Песенка Песенка Песенка»? Когда колосс, тряхнув заснеженной главой, отбросил бирюзовоконечное древко и бросился по шипящей от дождя Мэйорхолд на врага, не в этот ли самый миг розовый леденец скользнул в опасно опухшую трахею смертного Майкла на солнечном дворе дома 17 по дороге Святого Андрея внизу, в Первом Боро? Хуже того, где-то в глубине малыш понимал, что сеча небожителей и его собственное удушение, страшные по-своему события, тесно связаны и непостижимо служат причиной друг друга.
На дальней стороне надмирной городской площади, в миле-другой, светоносный боец врезался в пасмурного неприятеля, и оба повалились, как рухнувшие небоскребы. Всколыхнувшиеся фосфоресцирующие рубища, должно быть, задели балконы облагороженного «Отделения Кооп 19» как раз напротив Майкла, поскольку деревянные перила тут же занялись огнем, который, к счастью, почти сразу же затух под изощренным проливным дождем.
Майклу, наблюдавшему сквозь пальцы, казалось, что кроваво-золотая куча-мала в высях Души должна отзываться жестоким эхом в стопке реальностей внизу. И в самом деле, в жемчужной пленке желатина призрачной стежки он видел, как завязываются драки между угрюмыми призраками – насельниками полумира. Сравнительно крошечные, их монохромные силуэты разбились на пары сгустками остервенелой вражды вокруг гигантских противоборствующих планетоидов – мастеров-зодчих, сплелись и дубасили друг друга в центре Мэйорхолд, катаясь в крови и в бурных, брызжущих лужах – широких, как пруды. Он видел, как две потусторонние дамы колотили друг друга возле серого призрака «Зеленого дракона» у начала Медвежьей улицы, с каждым размашистым ударом или пинком раскрывая брутальные веера остаточных изображений. Одна из драчуний казалась сущим осадистым танком, у нее болталось веко, вторая была поменьше, и из ее уха уже тревожно била кровь, хотя она и не выпускала из рук фантазмическую бутылочную розочку, которой орудовала с умением и упоением. Множество их рук вращались, как у смертоносных ветряных мельниц, женщины-привидения налетали друг на друга, словно проигрывали какую-то неулаженную ссору со времен жизни: удар за безжалостным ударом. Дальше в дымном царстве неприкаянных, у старого общественного туалета в начале Серебряной улицы, два духа римских или еврейских рыночных торговцев увлеченно наминали бока мужчине в черной рубашке, который свернулся между ними на земле. По всей пепельной тени площади несчастные бестелесные души душили друг друга и выдавливали глаза, радостно присоединяясь к эфирной розни титанических мастеров-англов, боровшихся среди загробных свар и разверзшейся бури.
Когда Майкл сфокусировался на слое под призрачной стежкой, где ткалось из искристых раскидистых листьев кораллов – живых людей – блестящее основание вышестоящих террас, то даже там увидел действие небесной агрессии, каскадами низвергшейся из вышних миров. Ему мерещилось, что в самых оживленных пучках человеческих узоров он видит стационарные векторы смертных потасовок, где зеленые, синие и красные стеклянные сороконожки корежились сильнее обычного и шли самыми фантастическими и нераспутываемыми колтунами. Одно такое место – свалявшаяся и петляющая связка цветных волокон – напомнила ему о трех живых школьниках, которых они видели на призрачной стежке у лавки сладостей по соседству с газетчиком Трэслером. Майкл задумался, вдруг ребята рассорились из-за карамели так, что дело на смертной торговой площади дошло до кулаков в бессознательной реакции на невидимое побоище над ними. Уставившись в немом ужасе на огромных зодчих, катавшихся под дождем, окунувшись в дорогостоящее во многих смыслах кровопролитие, Майкл не сомневался, что под ногами смертных школьников развернулись битвы муравьев и микробов, как и в непостижимой геометрии, дрейфующей над Душой, воевали абстрактные формулы в многосложных попытках опровергнуть друг друга. Перед ним словно стояла башня гнева и насилия с бушующими зодчими в центре, от самого дна мироздания до невообразимой вершины, – и всё из-за него. Он был причиной всему, он и его драже от кашля.
