– Да. Это Лючия Джойс. Ее папой был Джеймс Джойс, и она танцевала для него, когда он писал свою великую книгу, «Поминки по Финнегану». Когда он взял в ассистенты Сэмуэля Беккетта, Лючии показалось, что ее оттесняют. А еще она взяла в голову, что Беккетт в нее влюбился, да и в целом начала чудить. Она теперь на Биллингской дороге, в больнице Андрея, где пролежала несколько лет. Говорят, Беккетт иногда ее там навещает, если бывает рядом проездом. Ее семья – кто еще жив – умалчивает о ее существовании, чтобы не бросить тень на ее отца или его творчество. Бедная. Жалко, что с ней так обращаются.
Филлис подозрительно оглядела Марджори.
– А ты-то откуда сток знаешь? Че-т не думала, что ты у нас любительница почитать.
Упитанная девочка ответила командиру при кроличьих знаках отличия бесстрастным взглядом из-за очков.
– Я просто слежу за сплетнями.
Филлис это, похоже, полностью устроило, и, понаблюдав еще немного за повторяющимся и гипнотизирующим номером Лючии, все четверо решили вернуться через широкий простор перекроенных газонов и найти Билла с Реджи. С карманами, распухшими от поживы в виде карликовых Паковых Шляпок, которые более чем компенсировали яблочки, украденные дуэтом путешественников во времени, все порешили на том, что экскурсия была славная, но растягивать ее незачем, раз они получили то, зачем пришли, или хотя бы достойную замену. Найдя двух осрамленных членов банды – похоже, Филлис уже готова была их предпростить после скоропалительного предосуждения, – они могли бы вернуться по Ультрадуку к церкви Доддриджа и, пожалуй, отлучиться от приключения, чтобы поиграть на глубокой пустоши, над которой они проходили по дороге сюда.
У Марджори из мыслей не выходила Лючия, а также сэр Малкольм Арнольд и остальные пациенты, прошлые и нынешние, нескольких нортгемптонских лечебниц. Джон Клэр, Дж. К. Стивен и бессчетные прочие, чьих имен не знает никто, кроме ближайших родственников и друзей, – все они переступили негласную черту, отделявшую приемлемое мелкое безумие обывательской жизни от более неподобающего поведения и мнений, классифицировавшихся как помешательство. Что это значит – сойти с ума? Понимаешь ли ты, что с тобой происходит? Обладаешь ли на первых стадиях толикой самосознания, позволяющей заметить, что мир вокруг и твоя реакция на него заметно отличаются от былого состояния? Борются ли с этим люди, с помрачением рассудка? Ей пришло в голову, что для множества людей обычная жизнь сама по себе – поверхностное сопротивление.
Проходя вдоль края кущи по неторопливому кружному маршруту обратно к мешанине дурдомов, они натолкнулись на двух женщин, беседовавших на обветренной скамейке. Будучи живой, парочка не заметила присутствия фантомных детей. Судя по росту и цвету травы, где они устроились, Марджори решила, что двоица на самом деле материально находится на территории больницы Криспина, а не в перехлесте Святого Андрея, не в крошеве обвала верхнего мира, как сэр Малкольм Арнольд и Лючия Джойс. Так или иначе, Марджори не признала парочку. Обе казались женщинами средних лет, одна высокая и несколько худощавая, вторая ниже, но и круглее. Марджори поняла, что пациенткой была только одна из них – рослая, тогда как подруга сидела с сумочкой и в целом выглядела как посетительница. В остальном в них не было ровным счетом ничего примечательного. Марджори прошла бы мимо, если бы высокий красавчик Джон не встал как столб и не уставился на них, переводя изумленный взгляд с одного лица на другое, прежде чем объявить группе в общем и Майклу Уоррену в частности следующее:
– Чтоб меня подбросило да разорвало. Я вроде знаю этих двоих. Низенькая – это двоюродная сестра твоего папки, малек, Мюриэл, а вторая, кажется, – его и ее кузина Одри. Одри Верналл. Она помешалась сразу после войны. Она играла на аккордеоне в ансамбле, которым руководил ее отец, а потом одним вечером, когда ее мамка с папкой были в «Черном льве», заперлась дома и играла на пианино «Шепот травы» снова и снова. Родителям пришлось просидеть всю ночь в портике церкви Всех Святых, прямо на ступеньках, а наутро вызвать санитаров, чтобы ее забрали в больницу в Берри-Вуд. С тех пор, как я слышал, она здесь безвылазно.
В новом свете рассказа Джона Марджори изучила высокую женщину из сидящей пары пристальней. У этой Одри были сильное лицо и большие, горящие проклятием глаза. Кажется, она говорила с Мюриэл, посетительницей, о чем-то чрезвычайно важном, крепко сжав руку кузины в длинных и чувствительных пальцах аккордеонистки. Поскольку из-за объявления Джона они оборвали праздную болтовню и прислушались к беседе женщин, все четверо отчетливо слышали то, что Одри Верналл произнесла дальше, после чего Филлис и Джон спали с лица, смутились и заторопили Майкла Уоррена прочь прежде, чем он услышал еще хоть слово.
