Все эти реальные светила спокойно сосуществовали с тварями из открытого космоса, ведьмами на метлах, говорящими животными, антропоморфными предметами и сверхъестественными обитателями фирменной загробной жизни ACG зеленоватого оттенка. Этот оккультный регион, вымощенный облаками цвета лаймада, казался Вечностью по версии Рода Серлинга [88], часто появлялся в других книгах издательства и назывался, если верить знаку в облачной приемной, как будто написанному вручную, «Неизвестное». Это было обиталище привидений в простынях, троллей, лепреконов и чудовищ, взращенных в запасниках Universal Studios, а также бескрылых хранителей в балахонах, которые напоминали ангелов Фрэнка Капры желчного оттенка, пухлых и добродушных. На задворках сознания Альмы проскакивает мысль, что на нее наверняка незаметно повлиял этот секулярный, фантастический и простонародный взгляд на парадиз, пока она весь последний год воплощала детское виде ́ние Уорри на картинах и иллюстрациях. Несмотря на несхожесть стилей, изощренное отображение верхних Боро от Альмы, переполненное снами, чертями и фантомами, наверняка немало заимствует у сдержанного сюрреализма Огдена Уитни.
С другой стороны, она понимает, что достоинства Уитни, какими бы они ни были, на самом деле только камуфляж для истинной природы ее интереса к его творчеству. А основан этот интерес целиком и полностью на идентификации Альмы с самым известным персонажем художника. До откровенно пугающей акселерации она и сама была коренастой пышкой и тоже, как герой Уитни, настрадалась с прической под миску для пудинга. Еще она разделяла убеждение Херби, что все силы и власти вселенной должны знать ее в лицо и иметь здравый смысл, чтобы не стоять на пути. В данном приключении в ее руках душительницы с красными ногтями, «Херби и Салатная заправка Снеддигера», всемогущий школьник распугивает целого Франкенштейна, залп автоматных пуль с встревоженными личиками, что при виде Херби сворачивают со своей траектории, львиноголовых динозавров со злосчастной планеты Бертрам и даже агрессивную комету, которая в панике меняет маршрут, только завидев шар для боулинга на ножках с аддикцией к леденцам. На взгляд Альмы, это не более чем та самая вежливая почтительность, какую должны бы проявлять к ней бешеные слоны, крылатые ракеты, оборотни, корпорации, молнии и пришельцы-захватчики.
Еще одна причина для эмпатии – глаза Херби: как из-за их скучающего выражения с тяжелыми веками, хорошо ей знакомого по собственным детским фотографиям, так и из-за уродливых очков, с которыми тот не расстается. Такая участь могла постичь и Альму, с ее-то почти бесполезным левым глазом, унаследованным от мамки, Дорин. Она избежала лицевых деформаторов от Национального здравоохранения только благодаря своей смекалке. Когда мать повела ее в семь лет на обязательную школьную диспансеризацию, Альма походя взглянула на таблицу и запомнила от начала до конца, бросив на это все силы экстраординарной памяти, которую одноклассники и семья еще не заметили и о которой она не торопилась их извещать. Школьный офтальмолог надел на несоразмерную голову Альмы очки-консервы прямиком из «Заводного апельсина», а потом развернул к парящему серому пятну в тумане, и она выпалила список букв, от которых не видела ни черточки. Эта методика спасала от очков до самых подростковых лет, когда процедуру проверки глаз неожиданно изменили и в Альме уличили полуслепую врушку с почти вампирской чувствительностью к свету. Впоследствии она была вынуждена два года терпеть тонкую оправу и синеватые линзы, в которых умудрялась выглядеть еще более претенциозно, чем обычно. Когда одна линза выпала и разбилась, офтальмолог-дальтоник заменил ее розоватым стеклышком, так что Альма как будто стала вечным зрителем 3D-фильма. К этому времени она и так уже вбила себе в голову, что ее зрение портится что с очками, что без очков, а последнее издевательство только подлило масла в огонь. Она выкинула двуцветные гляделки, решив раз и навсегда, что если ослепнет, то на своих условиях, уж спасибо. Только потом она узнала, что если не носить очки вообще, то глазные мышцы подвергаются некоему «негативному линзовому эффекту», а он на самом деле идет на пользу зрению. Или это «позитивный линзовый эффект»? Неважно. Важно то, что, по собственной оценке Альмы, она оказалась права. Альма – один, офтальмологи – ноль, и говорите что хотите.
