Вернув внимание к истории перед глазами, Альма снова вспоминает Огдена Уитни, его печальную кончину, описанную в «Искусстве вне времени» – замечательной книге, которую Майк Муркок послал ей в благодарность за иллюстрацию для мягкой обложки недавно переизданного «Элрика». В чудесной коллекции забытых и примечательных комикс-стрипов из давних времен Альма с радостью встретила характерно бредовую главу о Херби, с сопроводительным текстом о художнике. С печалью, хотя и без удивления она узнала, что внешность и сложение Херби основаны на облике самого Огдена Уитни в детстве, и со слезами читала о том, как он умер – забытый и свихнувшийся от выпивки в лечебнице. Она воображает шестидесятилетнего Херби в комнате отдыха в доме престарелых, променявшего рубашку и синие штаны на заляпанный халат, а леденцы, дарующие разнообразные силы, – на бутылки. Из них волшебная – только бутылка путешествия во времени. Сонные глаза смотрят в расфокусе из-за толстых, как донышки пивных кружек, линз, а брюшко натянулось до предела из-за увеличенной печени. Седеющая голова, стриженная под горшок, полнится деменцией в четких прозаичных штрихах – львами-драконами и Салатной заправкой Снеддигера, множеством призраков и существ из зеленого Неизвестного.
Последний раз затянувшись подернутым сепией окурком, она давит его и встает под очередной скрипящий возглас от глухой боли в спине. Она уже практически не замечает кряхтенья, таким постоянным и навязчивым оно уже стало. Роясь среди блокнотов, комиксов, ручек и книжек, Альма находит расческу, умудрившуюся пережить ежедневные схватки с ее головой. Этот прочный деревянный инструмент способен на «МЕГА-приручение», если обратить внимание на напечатанное на рукоятке обещание, и уже продержался больше года, лишившись не больше десятка пластмассовых зубов. Его предшественницы, треснувшие напополам или изувеченные любым другим способом после первого же или второго болезненного прорыва через спутанные лохмы, казались в сравнении жалкими слабачками.
Она смолоду узнала, что если не будет расчесывать свою копну каждый день, то появятся узлы, которые через неделю спрессуются до состояния рога носорога; деревянные очески, для удаления которых потребуются лесопатологи, бензопилы, веревки и лестницы. Закрыв глаза, она начинает вести расческой от темечка, моментально спрятав лицо за серо-бурым противопожарным занавесом, пока зубья мучительно бороздят неподдающиеся колтуны. Как она обнаружила, из-за звука корчующихся фолликул и трещащих виниловых клыков этот процесс куда больше пугает тех, кто вынужден его слушать, чем ее саму. Подруга-художница Мелинда Гебби, если становилась свидетельницей расчесывания, зажимала уши и хныкала в ужасе, что Альма оторвет себе полчерепа, пока сама она даже не брала в расчет возможность самоскальпирования. Ее отношения с болью давно дошли до безразличных, когда она поняла, что физическая компонента боли весьма ограничена в силах – а весь вред наносит психологическое и эмоциональное сопровождение. Впредь она по мере сил отделяла болезненные физические ощущения от прилагающихся мысленных рефлексов шока, страха или гнева. Одним из побочных эффектов этого в целом успешного процесса стало то, что Альма больше не боялась даже щекотки. Тех, кто боится, она терроризирует с абсолютной безнаказанностью.
Худшая часть пытки закончена. Теперь гигантская голова Альмы скрыта в церковном колоколе из волос, так что, если бы ее видели только выше плеч, то никто бы не понял, какой стороной она стоит к зрителю. Вскинув обе руки, Альма скребет алыми ногтями приблизительно посередине рашморского черепа, прокладывая центральный пробор, и раздвигает поблекшие каштановые кулисы, чтобы посмотреться в зеркало над камином и взвесить результат. Альма решает, что ей особенно нравится блудная пепельно-медная прядь, змеящаяся по почти слепому левому глазу – ее страшному, возможно, потому, что им управляет безумный довербальный василиск правого полушария. Правый глаз Альмы, человечный и поблескивающий, понимает: предпочтительнее, чтобы она нравилась окружающим – или, как она их называет, людям, – а не распугивала внешностью или поведением. В свою очередь, левому глазу Альмы явно насрать. Он пылает – серый, желтый и расфокусированный – из-под нависающего лба, на котором мягко поднимаются заметные бугры, словно она отращивает рога или новую переднюю кору.
Разобравшись с волосами, Альма красит лицо в стиле, первопроходцем которого был мистер Картофельная Голова. Скоро ее ресницы провисают под весом туши и напоминают удаленную сцену с гигантскими пауками из первого «Кинг-Конга». Далее, поджав губы, как Мик Джаггер до того, как до него добрались бальзамировщики, она наносит на рот кровавое импасто красной помады. Она уверена, что это отбивает желание у потенциальных насильников и им подобных, придавая внешность более прожорливого сексуального хищника. Наконец удовлетворившись, она ухмыляется выражению. У Альмы каждый день как Хеллоуин.
