Натянув древнюю косуху, на лацканах которой августовской ежевикой висит перезрелый урожай устаревших символов, она почти готова снова столкнуться с оглушительной планетой и взглянуть в лицо реальности, но сперва надо нацепить все кольца и броню на пальцы. Великолепно зловещий набор суставчатых металлических когтей, точеных скорпионов и вытянувшихся серебряных змей за компанию с ассортиментом больших, цветных и увесистых драгоценных камней – эти смертельные украшения наверняка отвадят насильников лучше, чем плотоядная помада, осознает она в те редкие случаи, когда мыслит рационально. Одна пощечина – и лицо нападающего повиснет лентами сырых обоев. И с нее станется. Однажды она сообщила брату Уорри, что, хотя и считает его почти родным, в случае чего без размышлений вскроет его, как банку хулахупов.
Проверив, что не забыла чековую книжку и ключ, она запускает себя через шахту тесного коридора, стены которого лижут лужи золотых звезд, в заказную входную дверь с вырезанным узором из двух змей, сплетенных в символе кадуцея, на свою дорожку к Восточному Парковому проезду. Дорожные плиты из йоркского камня омыты ясным светлым солнцем – предчувствие лета – и украшены четким рельефом очаровательной трилобитовой эрозии древнего речного русла. За оживленной Кеттерингской дорогой – высокие деревья вдоль края парка «Ипподром», зеленая кайма глубокого километрового неба-абажура над парком. По широким серым тропинкам по одному и по двое ходят люди, или же прокладывают независимый маршрут по неспокойному морю травы. Кто-то пытается пускать воздушного змея – возможно, в попытке воссоздать какую-нибудь дорогую сердцу иллюстрацию из детской энциклопедии 1950-х, – выцветший желтый бриллиант зыбится на бледно-синем фоне. Ухабистую землю патрулируют подозрительно громадные вороны, с каждым годом их армия все больше и уверенней. Смерть сколько воронья – впрочем, тут уже лучше будет сказать «Гарольд Шипман сколько воронья».
Пока ее домашние легкие быстро подстраиваются под холодные глотки воздуха, Альма сворачивает налево и отправляется в город. «Доктор Мартинсы» шаркают по ископаемым разводам тротуара, а разум затапливается случайными идеями и ассоциациями, словами и картинками, цепляющимися за витрину-пейзаж, который катится в противоположную сторону, когда Альма набирает скорость. Она думает о сменяющихся под шагами камнях – единственном виде, доступном поникшему взору вне зависимости от века. Старые плиты, очевидно, не менялись с самого девятнадцатого века, но взгляд знатока видит нюансы: нехватка собачьего дерьма; фантики от шоколадок, переименованных, чтобы не озадачивать американских туристов еще больше [89]; непостижимые теги, все в завихрениях и спиралях белых брызг, словно от ускорителя частиц. Вдалеке через дорогу мужчина пытается вести по «Ипподрому» какую-то парусную машину, но ветер стих, и он остался в штиле среди разгуливающих ворон и внезапно пикирующих змеев. Если ветра не будет до самой темноты, то, видимо, парковый мореход обречен. Несмотря на дополнительное освещение, которое не так давно установили на широком – и ночью совершенно непроглядном – лугу, немалое число обитателей города по-прежнему называет его «Гоподром».
Она переходит от Восточного Паркового проезда на Кеттерингскую дорогу, через въезд на Абингтонскую авеню. Джордж Вудкок – сообщник Альмы по Творческой лаборатории из подростковых лет – написал длинную неоновую поэму об этом рассыпающемся проезде, инкрустированную городскую элегию под названием «Главная улица», а потом завязал с литературой и ушел в дальнобойщики. Она до сих пор видит строчки и фразы из утраченного эпоса, размазанные и спутанные в мощеных канавах; на новых пластмассовых стоках. Она до сих пор видит пропавшие случаи, ночи и людей, о которых говорили те строчки, и свои былые «я» из разных ушедших десятилетий, бредущие по обшарпанной улице, – шумную девятнадцатилетнюю пьяную девочку в компании провинциальной богемы, озлобленную работницу Газового управления, в очередной вечер пятницы топающую домой под моросью, сорокалетнюю чокнутую ведьму в черном плаще в окружении орды осмелевших от алкопопа дурачков, которые обзывают ее «Гротбагс» [90], «лесбиянкой» или «мымрой» из убежища проезжающих машин, стоит выйти за покупками. Городские улицы для Альмы – живые палимпсесты, все слои по-прежнему целы, все люди по-прежнему живы и всё по-прежнему продолжается – бесплодные романы и гулянки, переливающиеся кислотные трипы, перепихон в подъезде второпях.
