Единственная заковыка Альмы с картиной – она не может решить, чье лицо должно быть у блистательного тотема Боро. Может быть, Филипа Доддриджа? Черного Чарли? А как насчет нежной совиной округлости любимой покойной тети Лу, ушедшей от них в бурю с молниями? Нет. Нет, все не то, только не на этом уже законченном теле с совсем другими пропорциями. Альма откладывает зависшую кисть и берет косяк, зажигая узелок фитиля. После затяжки-другой она возвращает дымящую колонну обратно в пепельницу и забирает кисть, придя к решению.
Следующие два часа она работает над лицом до полного удовлетворения, потом полчаса влюбленно таращится на картину, упиваясь собственным величием. Наконец самовлюбленность начинает утомлять. Альма решает, что заслужила перерыв.
Она с театральным ишиатическим стоном встает и ковыляет на кухню, где жарит нарезку халуми, пока в духовке надувается и толстеет несколько пит. Когда толстые стейки сыра приобретают кожано-осеннюю пестроту, она снимает их со сковороды; начиняет кошельки теплого хлеба, добавив пригоршню листового салата и несколько гильотинированных помидоров. Она не может есть халуми без превратного чувства вегетарианской вины. А все потому, что, когда впервые уже десятилетия назад распробовала волокнистое и соленое греческое лакомство, решила, что халуми – наверняка какая-нибудь вымирающая кипрская рыба. Хотя теперь Альма просвещена, она так и не может стряхнуть фриссон от запретной и вкусной плоти после каждой тщательно пережеванной порции, и от этого даже становится вкуснее.
Проглотив то, что представляла ее спешная поджарка, – второй завтрак, бранч или полутренник (ее личный неологизм), – Альма избавляется от тарелки и скатывает себе еще курева. Она закончила «Должностную цепь» на час раньше, чем ожидала, – дело мастера боится, а такого – уж тем более. Значит, она успевает поковыряться с парой других проектов, а может, начеркать пару строчек большими буквами аутистического и трудоемкого вида на еще не замаранных страницах какого-нибудь рабочего блокнота. Она так и не овладела слитным почерком. Как и умение завязывать шнурки как полагается, этот навык оказался из тех, где она при первом опыте столкнулась с трудностями и тут же махнула рукой, упрямо решив, что найдет собственный подход и будет придерживаться его, даже если он очевидно неправильный. Это формирующее решение, принятое в семь лет, изменило всю ее дальнейшую жизнь. Озадачивающий ответ на вопрос в недавнем интервью, не политические ли возмущения 1960-х повлияли на отчаянно индивидуалистский подход Альмы к жизни, – «Да нет, это все сраные шнурки», – оказывается, стал темой множества спекуляций на интернет-бордах, которых сама она никогда не видела, только слышала.
Вернувшись в кресло – гнездо из сплетенных дымовых ленточек, – Альма берет ближайшую пустую тетрадь в твердой обложке с заваленного кофейного столика слева, захватив при этом ту синюю шариковую ручку, что еще выглядит работоспособной. Делает пару заметок для возможной автобиографии, о которой давно подумывает, – пока что это не более чем абзац-другой о бабке Мэй под рабочим названием «Мы были бедные, зато людоеды». Альма сочиняет пару десятков заголовков для глав – фраз, что кажутся ей забавными, глубокими или заумными, – и вкратце набрасывает под каждым вариантом идеи или эпизоды содержания. А подробности и само мясо текста можно доработать потом, на ходу, на честном слове и на одном крыле.
Кстати удовлетворившись результатами получасовой работы в момент, когда та стала надоедать, Альма откладывает рабочую тетрадь и тянется за ближайшей книжкой в мягкой обложке, журналом или комиксом, которые попадутся под руку. Жребий выпадает выпуску «Запретных миров» в полиэтилене – похоже, номер 110, март-апрель 1963 года, опубликованный давно сгинувшей ACG – «Американ комикс групп». Так как затянувшийся подростковый возраст, характеризующий современный комикс-бизнес, давно ей приелся, Альма допускает домой публикации почти только этого винтажа.
