Через пятьдесят лет после кончины королевы Елизаветы, конечно же, разгорается Гражданская война, потому что парламент осмелел благодаря радикальным сектам, скопившимся по большей части в английском Мидлендсе, – всяким рантерам, анабаптистам, антиномийцам, пятым монархистам и квакерам, большинство из которых занято выпуском разжигающих текстов или огненных летающих свитков. Несколько откровенно крамольных трактатов «Мартина Марпрелата» втайне публиковались здесь, в Боро, и вообще кажется, что вся протестантская революция держалась на слове – картины и изобразительные искусства считались вотчиной папистов и элитистов. Чтобы стать художником, нужны материалы и средства, а для писательства, строго говоря, требуется только самая рудиментарная грамотность. Очевидно, и литературу по-прежнему рассматривали исключительно как прерогативу элиты, и это одна из множества причин, почему сочинения Джона Баньяна – кристально ясные аллегории на простонародном языке – в свои дни считались такими возмутительными. Его гимн «Быть пилигримом» стал главной песней разочарованных пуритан, мигрирующих в Америку, а «Путешествие пилигрима» станет источником вдохновения для поселенцев Нового Света, уступающим только Библии, и это вовсе не удалые куртуазные острословия или раболепные оды, как у современников вроде Рочестера или Драйдена. Их писал человек из нового и опасного племени, образованный мещанин. Их сочинил тот, кто утверждал, что простой английский – это святой язык, это речь для выражения божественного.
Конечно, Баньяна кинули на десяток лет в Бедфордскую кутузку, а искусство и литература до сих пор чаще всего продукт среднего класса, рочестеровского менталитета, который считает искренность попросту неприличной, а провидческую страсть – анафемой. По стопам Баньяна последует Уильям Блейк, а ближе к Нортгемптону – Джон Клэр, но оба проведут свои дни в нищете, будут маргинализованы, сосланы в лечебницы для сумасшедших или измучены судами за крамолу. Все они – наследники Уиклифа, представители великой бунтарской традиции, жгучего потока глаголов, апокалипсического повествования на языке бедных. И в каменном доме собраний в Меловом переулке Филип Доддридж свел все разрозненные нити этого повествования вместе. Якшался со сведенборгианцами и баптистами, принял пост здесь, в беднейшем квартале, написал «Чу! Радости внемли!», защищал дело диссентеров – и все это на жалком пригорке… Доддридж – первостепенный местный герой для Альмы. Для нее честь – открывать выставку в тени его церкви. Альма решает пройтись по Малой Перекрестной улице, а потом по Банной на Алый Колодец, к ее любимой полоске голой травы на дороге Святого Андрея.
Она шагает в неверном свете среди корпусов многоквартирников по бокам – западный фасад зданий Банной улицы справа, а слева – лестничные площадки и утопленные дорожки Дома Рва и Дома Форта, внешние пределы давно разрушенного замка, ставшие улицами, где вот уже под сто лет назад жил прапрадедушка Альмы, Снежок Верналл. Безумный Снежок, женившийся на дочери кабатчика из давно сгинувшего паба «Синий якорь» в Меловом переулке, который он посетил в одном из невероятно долгих переходов из Ламбета. Столько случайных событий, столько людей и их сложных жизней, триллион мелких совпадений, без которых она была бы не она; вообще бы не была на свете.
На другой стороне улицы пристыженно стоят в лужах собственного света цвета мочи фонари с недержанием. Она с трудом, но помнит, как улица Рва и улица Форта еще были на месте и как еще стоял в нижнем конце Банной улицы маленький пряничный домик – магазин со сластями миссис Коулман, – хотя Альме тогда было не больше четырех-пяти лет. Куда более яркое воспоминание происходит из времен чуть попозже, когда лабиринт террас из красного кирпича снесли, а на их месте осталась только пустошь, до того, как возвели корпуса многоквартирников. Она помнит, как играла на широких полях щебня и черной грязи под свалявшейся шерстью небес Боро с первой из множества лучших друзей – Джанет Купер. Почему-то там повсюду валялись и приправляли лужи промышленные обрезки – куски металла в форме буквы «Г», которые Альма и Джанет научились связывать в ржавые оранжевые свастики и швырять по зоне разрушений, словно нацистские сюрикены. Как и брошенный «Моррис Майнор», кирпичные осыпи и груды обломков считались жилой инфраструктурой – детскими площадками для ребят района, столбняковым вертепом, повсеместным в то время в округе. Это еще было в годы Макмиллана, в конце 1950-х. Альма с друзьями запускали воздушных змеев в провода, резали вены, пролезая в рваные дыры в гофрированной жести, и веселились как никогда в жизни.
