В северном конце комнаты – большая мозаика из плиток, частично порожденная под влиянием Эшера, приклеенная к подложке и озаглавленная «Зловредные пламенные духи». На той же стене находится богатый выбор иллюстраций как будто из детской книжки – что-то в монохроме мягкого карандаша, а что-то в пышных акварельных красках, как бросающаяся в глаза психоделическая картина «Полет Асмодея». Восточная стена, самая широкая, подмята ошеломляющей массой «Деструктора», который по большей части скрыт тканью, чему Альма только рада: это слишком – слишком жутко стоять перед его голым взором. Чего она и добивалась. Это «Герника» Альмы, и она сомневается, что ее когда-нибудь в нынешнем веке повесят в зале директоров «Митсубиси». Если честно, ей сложно представить, чтобы ее повесили где угодно, где на картину могут наткнуться обычные ни в чем не повинные люди, которые просто хотят жить своей жизнью. Картина такая напористая, что на той же стене могут висеть только самые сильные из произведений поменьше. Вот слева от «Деструктора» – «Запретные миры» с инфернальным кабаком. Когда она принесет завтра утром в ясли последнюю вещь, «Должностную цепь», то повесит ее на западной стене, лицом к катастрофическому холсту, словно какой-то эстетический противовес.
Посреди комнаты вместе сдвинуты четыре стола для макета из папье-маше, слепленного из бумажек «Ризла», которые она пережевывала и сплевывала в подходящую емкость. Мелинда Гебби, ее лучшая подруга, смотрела с каким-то отвращением, когда Альма демонстрировала технику, так что Альме пришлось оправдывать процесс, ссылаясь на поглотителя книг и визионера из 1960-х Джона Лэтема, с кем она однажды встречалась и кем восхищалась. Еще она пыталась объяснить важность использования собственной слюны, чтобы ее ДНК в буквальном смысле была вложена в сложную конструкцию. В конце концов она махнула рукой и призналась, что ей просто нравится харкать.
Если быть честной с собой, макет – единственный предмет на выставке, в котором она не уверена до конца. Непохоже, чтобы он о чем-то говорил – просто лежит себе, объемный и недвусмысленный. Может, она посмотрит, как все пройдет завтра, а потом исключит его из лондонской премьеры, если реакция не понравится. Сейчас волноваться все равно уже нет смысла. Обычно все решается само собой, думает Альма, хотя и знает, что это прямо противоречит законам физики, здравому смыслу и ее политическому опыту последних сорока лет.
Она поднимает взгляд от столешницы к фасадному панорамному окну яслей и замечает, что Меловой переулок колеблется на краю вечера. В умбре цокает тощая девочка-полукровка с корнроу и красным, как пожарная машина, виниловым плащом, в защитном жесте скрестив руки на груди с поглощенным мыслями выражением на лице. Альма думает: «Шлюха на крэке», – а потом ругает себя за то, что скатилась к классовым суждениям и ленивым и злым выводам. К этому времени девушка уже удаляется, растворяется в сгущающихся на востоке сумерках, переливающихся с Конного Рынка и стекающих по Замковой улице мутной фиолетовой лавиной.
