Деньги продолжают эволюционировать – особенно после примечательных событий на нортгемптонской зернодробилке, которые Ром меньше часа назад пересказал пораженной Альме. В 1745 году появляются частично напечатанные купюры от двадцати до тысячи фунтов. Пятьдесят лет спустя, после Наполеоновских войн, во время так называемого Периода рестрикции, банки перестают покрывать банкноты золотом. Тогда Шеридан называет банк «престарелой леди из Сити», что карикатурист Гилрей искусно приукрашивает в виде «Старой дамы с Треднидл-стрит». В 1821 году снова вводится золотой стандарт и пышет здоровьем до Первой мировой войны. В 1833 году бумажки, частично написанные вручную, назначаются законным платежным средством для всех сумм свыше пяти фунтов, становятся настоящими современными банкнотами. Затем в 1855-м в верхах бросают телиться и печатают банкноты целиком. От золотого стандарта Британия наконец отказывается в 1931-м, теперь ее валюту подкрепляют ценные бумаги, а не слитки драгоценного металла. К середине двадцатого века, как понимает Роман, наша мировая экономика все больше и больше опирается на логику гигантского казино, и там уже не за горами волна послевоенных инноваций, которая изменит всю планету. Когда эти новые идеи так повлияют на денежные рынки, что создадутся все условия для разрушения масштабов, каких раньше не лицезрели и не могли предвидеть. Барашки на денежном потоке становятся омутами, водоворотами, и назревает катастрофический шторм. Как говорили в шестидесятых, тут синоптик не нужен.
Не все задачи Рома такие драматические. Бывают сборы средств – например, Альма делает для них брошюры, а он бродит от двери к двери, чтобы все были в курсе. Как вчера: Ром весь день потратил на то, чтобы сообщить о делах Альмы в яслях глубокому концу дна – «медвежьему рынку» души, как говорит Ром. Зато на свежем воздухе чувствуешь себя здоровым как бык, а преодоление множества лестничных пролетов в многоквартирниках должно идти на пользу сердцу. Покоряя высотки, он проведывает некоторых давних жильцов. Выставка их вряд ли заинтересует, но это какой-никакой повод убедиться, что у них все в порядке. У Башенной улицы Ром видит Бенедикта Перрита, отбывающего на алкогольный маршрут дня, а потом притворяется, что не замечает местного наркоцарька Кенни Нолана, аморального говнюка, который опускает район, хотя даже не состоит в управе; даже не получает за это денег. Пересекая Банную улицу, Роман восходит на обшарпанный зиккурат ступенек, чтобы проведать молодую Марлу Стайлс – она одновременно на краю, на наркоте и на панели. Когда та открывает дверь, ее голодные лемурьи глаза так и бегают. Она не слушает спич Рома о галерее Альмы, но он хотя бы видит, что она еще живая. Надолго ли – ну, тут уже будущее туманно. Он проходит по центральной дорожке многоквартирника, чтобы посетить другие поводы для беспокойства в Доме Святой Катерины, а на пути назад закладывает небольшой крюк вокруг свежей собачьей какашки, отдаленно напоминающей знак доллара. Забавно, чего только не замечаешь?
Экономика как искусство начинается с символизма, уходит в абстракцию, но только в двадцатом веке становится настоящим сюрреализмом. Британия начинает отказываться от золотого стандарта в 1918 году – по совпадению, именно тогда стартует пятидесятилетняя ликвидация Боро. Уже к концу шестидесятых сносят почти все террасы, тогда же входят в игру фискальные инновации того десятилетия. Ром слышал, что в одной газете в начале семидесятых публиковали новые уравнения, чтобы рассчитать стоимость деривативов на основе товаров. Теоретически благодаря расчетам подобные сделки становятся куда безопаснее – а для денежных рынков это как клетчатый флажок. Математические задроты вдруг становятся спасителями индустрии. Теперь куда больше способов делать деньги – если бы только не всякие законы. В конце десятилетия к власти приходят Тэтчер и Рейган – два либерала свободного рынка в духе восемнадцатого столетия, которые разделяют убеждение мистика Адама Смита, будто рынок каким-то образом сам себя регулирует, и потому начинают убирать все ограничения – и как раз поспевают к компьютерному буму 1980-х. Компьютеры могут следить за акциями и зарабатывать или терять состояния в миллисекунду, усиливая волатильность системы. Приходят и уходят кризисы и обвалы, разрушая жизни бессчетным тысячам, но большие игроки только дальше зашибают большие прибыли. Затем в 1989 году рушится Берлинская стена – и тут как плотину прорвало. Почуяв кровь с внезапной кончиной единственного крупного конкурента, капитализм срывается с поводка.
