Второстепенные дороги за городом погружены в деревенскую черноту. Нигде никого, ни единой машины. Роман ускоряется, равняется с мини-басом. Они думают, что он идет на обгон, и тут он врезается – БДАМ! Автобус визжит, пытается удержать контроль, а на борту еще думают, что это ужасный несчастный случай, когда Ром дергает руль и намеренно таранит их снова – БДАМ! В этот раз они летят в кювет, переворачиваются и приземляются на крышу. Ром останавливается в паре метров, достает бильярдный кий из «Черного льва», который припас на заднем, затем выскальзывает из машины. Неторопливо возвращается по дороге, закинув палку на тощее плечо. Никто никуда не денется. Ближайшая дверь разбитого военного транспорта открыта. Роман залезает внутрь. Солдаты болтаются на ремнях безопасности, контуженные и окровавленные. Из тех, кто в состоянии сфокусировать зрение, никто не рад его видеть. Он идет по проходу между сиденьями – ну, вернее, идет по крыше автобуса, но теперь уже все равно. Идет по проходу и вглядывается в ошарашенные перевернутые лица, выбирая тех, кто к нему приставал. «Ты». Толстый конец кия тыкается в зубы. «И ты». И снова кий падает вниз. Он оставляет фингал под глазом, розовое горло, шишку размером с бильярдный шар. Еще раз. И еще. Ром за один кон очищает весь стол, и здесь, в нашем Горниле, народ впадает в восторг.
Штука в том, что даже если это столетие и породит Кромвеля, который потащит банкиров на плаху, то – хоть Рому и по нраву эта картинка – пользы не будет никакой. Запад прогнил. По-другому не скажешь. Издержавшийся, многие поколения в долгах как в шелках, – но все еще берегущий лицо, как император Диоклетиан, когда начал разбавлять имперские монеты. Какой бы революционер ни низверг банки, он останется один на один все с той же неприглядной ситуацией, в отвратительном мире, который нам оставили после пьяного и шального загула, поматросив и бросив. Нет, просто казнить менеджеров – это ерунда. Казнить нужно деньги, или, может, деньги в том виде, что существует со времен Альфреда Великого. Ром щелкает каналы и видит по телику одного мужика из Лондонской школы экономики. Чувак заявляет, что правительство на самом деле ни фига для нас не делает. Они считаются начальниками только потому, что управляют наличностью. Исторически любого, кто предлагает альтернативу деньгам, жестоко подавляют, но это в истории еще не было Интернета, благодаря которому все куда проще организовать; куда сложнее прикрыть. Ром видит потрепанную Британию будущего, где корова по-прежнему стоит пять волшебных бобов или их эквивалент, где нет стандартной валюты, а потому нет и стандартного правительства, королей, кредитных агентств. Только тысяча разноцветных и ободранных флагов.
Левеллер целует бойфренда в дыму на Замковой улице, а издали доносится сирена, надрывные вибрации ревут с Маунтс на Графтонскую улицу, – водитель наверняка уже обратил внимание, как сложно отвечать на вызовы из Боро, где улицы перекрыли отбойниками в безуспешной попытке предотвратить поиски проституток на машинах – зато в успешной попытке запороть все остальное. Роман ловко щиплет Дина за задницу и чувствует, как вокруг поднимается весь-он-сразу. Он знает, что он семилетний все еще где-то на этих крышах, расхищает лунный свет. Он все еще на баррикадах, все еще пускает жизнь с Шэрон под откос, все еще лежит под оползнем на дворе Пита Бейкера, все еще утаскивает подозрительные товары из оставшегося без присмотра схрона Теда Триппа, все еще помирает в темной гостиной на пятидесятый день рождения, все еще нищий и все еще яростный, все еще спит в костре, все еще ходит по перевернутому мини-басу с апокалиптическим взором, кровавым бильярдным кием. Он тот, кто он есть – в совершенстве, в точности, – и если все, что говорит Альма о бесконечном кольце изразцов на северной стене яслей, – правда, то он тот, кто он есть, навсегда. Где-то позади горят несчастные и прекрасные убогие улицы со всеми драгоценными воспоминаниями. Роман Томпсон смотрит будущему прямо в страшные глаза и знает, кто отвернется первым. Завывая в панической арии, приближается сирена.
БАЛКИ И СТРОПИЛА
Зажеванный в железно-зеленых челюстях Атлантического океана возле Фритауна, на утлом кораблике из Бристоля, раздобревшем от груза сахара и африканцев, Джон Ньютон рыдает и дает зароки, которые сдержит не сразу, молит об изумительной благодати, а на горизонте в свете молний – перекатывающиеся гранитные гривы, оскалы скал и тяжелые лапы лавин. Львиные горы, как назовет эту землю в 1462 году португальский путешественник Педро де Синтра: Serra de Leão. Ромаронг, как ее до сих пор зовет местная народность менде. Сьерра-Леоне – название, порыжевшее от пыли и пропахшее засадой, где из винтажей смертной паники и неумирающего стыда давят сладкие гимны.
