Когда Черный Чарли доживает до седин, он уже ни во что не ставит песни и ни во что не ставит часовни. Его церкви теперь – любой пустой сарай, пока веревочный транспорт остается снаружи, прислоненный к дождесборнику. Генри Джордж на твердом земляном полу, солома колет колени сквозь поношенные штаны. Он вдыхает мускус давно ушедших лошадей, складывает бледные ладони и беседует с тем, кто, как ему кажется, слушает где-то далеко-далеко, за всеми звездами и лунами, просто слушает и никогда не ответит и не перебьет, никогда слова не скажет. В дырки в черепице снуют птахи, и Генри слышит над головой их ласковую речь; биение крыл, когда они опускаются на балки и просмоленные стропила, полосатые от помета предков. Его тихие молитвы воспаряют мимо уставших пазов, мимо выгнувшихся досок, а не в обществе мраморных святых и спасителей, которых предают мученической смерти на разноцветных стеклах. Спору нет, теперь от такого поклонения рай ему мнится срубленным из дерева, пахнущим опилками и навозом, и вовсе даже без этих всяких лестниц и статуй. Это представление об грубоватых небесах для него предпочтительнее, чем то, что расписывают священники, и, как он смекает, куда вероятнее. Почто священному раздувать из себя не пойми что? Черный Чарли не верит в полковника Коди, не верит в религиозные песни и картины, не верит в любую институцию, которая кичится собой. Столбы опрокинутого сияния, проломившие дыры в крыше сарая, наваливаются друг на друга, как старые пыльные развалины света, и Генри чешет заклейменное плечо через латаную куртку, а потом снова начинает бормотать.
Западное побережье Африки – древняя лобная доля, воспаленная и распухшая, – выпирает в остужающий океан со Сьерра-Леоне внизу, Гвинеей наверху и Либерией посередине. Педро де Синтра находит эту страну, нарекает в честь гордых холмов вокруг залива, а после него неизбежно приходят торговцы и рабовладельцы; сперва из Португалии, потом из Франции и Голландии. Затем, сотню лет спустя после катастрофического открытия де Синтры, – из Англии, когда Джон Хокинс шлет кораблями три сотни душ, чтобы удовлетворить великий спрос, возникший в только что основанных в Америке колониях. Два века Западная Африка играет роль основного невольничьего рынка, а потом, в 1787 году, несколько британских филантропов создают Провинцию Свободы, где поселяют небольшое количество чернокожих бедняков, азиатов и африканцев, растущее количество которых на лондонских улицах становится слишком накладным, – и в том числе черных американцев, что всего десятилетие назад поддержали британскую сторону в Войне за независимость в обмен на обещание воли. Пять лет спустя, когда их ряды проредили болезни или враждебные туземные племена, пришло подкрепление из снежной Новой Шотландии в числе больше тысячи человек, в основном сбежавшие рабы из Соединенных Штатов, и впоследствии появляется Фритаун – первое убежище для афроамериканцев, сбежавших из тюремной бригады или с плантации; соседняя Либерия последует этому смелому примеру только тридцать пять лет спустя. Постепенно население пополняют все больше освобожденных рабов, которых называют крио из-за их креольского языка – пиджин-инглиша из Америки. Гавань процветает, женщины и черные получают право голоса еще до конца восемнадцатого века. В 1827 году учрежден колледж Фура-Бэй – первый университет Африки по европейской модели к югу от Сахары, – благодаря чему Сьерра-Леоне становится центром образования. В этом заведении на лекциях по праву в 1940 году лощеный и красивый Бернард Дэниелс начинает задумываться о жизни в Англии.
Полвека назад, в 1890-х, Генри Джордж признался бы не тая, что думает больше не об жизни в Англии, а об жизни подальше от Соединенных Штатов. Теперь, в сорок лет, когда оба родителя умерли, ему нет резонов прозябать в стране, от которой он не видал добра и где ему выжгли метку на руке. Сказать по правде, он бы снялся с места и раньше, но вот мама с папой – им и от мысли об таком долгом пути по воде дурно. В отличие от Генри, родившегося в Теннесси, они уже побывали в странствии через океан и им не улыбается его повторять. «Ты, Генри, поезжай, – говорят они ему оба. – Ты поезжай, пока еще молодой и в силе, а про нас не переживай». Но не такой Генри человек, и вот он заботится о них и ждет, и искренне рад каждой минуте с ними вместе. Но стоит предать их земле, как его ничто не держит, ничто не мешает подняться на борт «Гордости Вифлеема», что дымит из Ньюарка в Кардифф и в каком-то смысле чертит для Генри третью сторону древнего треугольника – острой и опасной фигуры, соединяющей на пожелтевших трехсотлетних картах Африку, США и Англию. Только в те долгие ночи качки на переправе через Атлантику у него этого и в мыслях нет. Он насмешливо листает книжки про Буффало Билла в косом свете лампы и даже не гадает об том, что за страна его ждет; редко вспоминает ее название, а про себя зовет попросту Не Америкой.
