Переезд для проживания на новый адрес – на серо-коричневых авеню Нортгемптона образца 1954 года – диктует, чтобы Джойс и Бернард предприняли некоторые непростые решения. Очевидно, главным образом квартире на Овечьей улице и лучшему – и доселе единственному – предложению работы Бернарда препятствует правило «Без детей», но ему кажется, что он нашел обходной путь. Прибыв в облаке пара и угольного дыма поездом из Лондона для осмотра жилплощади, он встречает будущего соседа из комнат на первом этаже – приветливого идеалиста из Лиги международной дружбы. Бернард, как правило, избегает подобные английские социалистические конгломераты – благо совершенно беспомощные, – но в данном случае старичок как будто предлагает выход из затруднения Бернарда «с детьми нельзя»: тот предлагает прятать ребенка у него в жилье, этажом ниже, во время тех случаев, когда домовладелец нанесет визит, и это хотя бы наполовину разрешает проблему Бернарда – но другую ее половину представляет второй ребенок, маленький Эндрю. У их нового соседа, очевидно, не найдется места для двух малышей, и кажется вполне естественным, чтобы этим уникальным правом воспользовался двухлетний Дэвид как перворожденный. После необычно разгоряченного совещания с женой Бернард решает, что будет лучше, если Эндрю останется в Брикстоне у родственников Джойс, пока они сами не обоснуются в городе и не смогут позволить себе ипотеку, не обеспечат постоянный адрес для всей семьи. На взгляд Бернарда, поскольку Эндрю всего нескольких месяцев от роду, невелика вероятность, что у него выработалась сильная привязанность к матери, а значит, он будет скучать по ней меньше, чем Дэвид. Бернард сомневается, что малое дитя вообще заметит разницу. А кроме того, в дальнейшем ребенок даже не вспомнит произошедшего. Словно бы этой действительно не самой благоприятной ситуации и не было. Наконец все обговорено, план вступает в силу, и в первую ночь в новой квартире с видом на необычную и едва ли христианскую церковь через улицу Джойс не спит и плачет до утра. Бернард, если откровенно, не может себе уяснить, почему она не желает просто смириться и жить дальше. Они лишь делают то, что должны, а всего через год всем будет только лучше. Эндрю ничего не сделается. Ничего плохого не случилось.
Генри со своей Селиной спускаются по Овечьей улице на рыночную площадь, чтоб забрать оплату в тамошнем Валлийском доме, и по тому, как на него все глядят, понятно, что он единственный черный на весь город. Но смотрят не то чтобы косо или так, будто не рады, как бывало в Теннесси. Народ в Нортгемптоне просто дивится, глазеет на Генри, будто он большой жираф, каких Генри видал на картинках, или еще что редкое и непонятное, чего никто не ждал увидать в городе, а то и на роду. Народ улыбается, а кто-то пугается, но тогда просто стоит, раскрыв рот, будто не зная, что и сказать-то. Но Генри и сам хорош – таращится во все глаза на древний город и все его странности. Будто бы Генри и Нортгемптон одинаково поражаются друг другу. Сперва круглая церква, что простояла на своем месте ажно восемь сотен лет, а дальшей по улице – большущий бук, что как будто не сильно моложе, и вот еще базарная площадь из тех же времен – из тыща каких-то годов. Это давно, так давно, что голова кругом идет. Что там, тогда даже работорговлю еще не выдумали, как знает Генри. И Соединенных Штатов не было, и Теннесси, и белые слыхом не слыхивали об Африке. Были у них только круговая церковь, бук да шерстяная река промеж здесь и Уэльсом. Генри кажется, будто все века, сколько стоит это место, – это такая дополнительная ширина или глубина, какую не проглянешь, зато они придают городу великий масштаб, отчего он становится больше, чем кажется с виду. Забрав оклад Генри, они вдвоем прогуливаются от рыночной площади обратно на Овечью улицу, где углубляются в старый переулок с табличкой, где сказано, что это переулок Бычьей Головы, – такой крутой и узкий, будто вымышленное место из сна, – и так они оказываются в Боро. А те сразу поднимаются кругом, зовут на все лады смотреть. Вот катаются по земле перед питейным заведением суровые старушки, такие здоровые, что и головы могут друг дружке оторвать, а куда ни плюнь – еще с десяток таких же пабов, так их тут много. Вот слепой играет на шарманке, вот прям по мостовой скачут кролики, а народ весь в шляпах, но без пистолетов. Всякие-разные голоса и пересуды, а на улице Алого Колодца, где они отдают часть платы Генри авансом за приглянувшийся дом, они видят через улицу изумительного зверя Ньютона Пратта, что попивает пиво и пытается устоять на ногах. Генри и Селина считают, что это знак, и заселяются немедля. Им достается целый дом, и, хоть он маленький и втиснут в прокопченную террасу, как книжка на полку, сперва кажется чересчур огромным – но это покуда из Селины не полились счастливым болбочущим потоком ребятенки, и сперва они в них по лодыжки, потом по колено, а потом будто и года-другого не прошло, как они по плечи в детях.
