злом ветру с востока, что гонит из Абингтона, из Уэстон-Фавелла в город грозовые тучи, а бледно-голубая черепица под ногами уже синеет и сыреет в предвкушении. Внизу, на Георгианском ряду и улице Святого Эгидия, закидываются и глазеют в изумлении бледные овалы, мельтешат по-жучиному в чепцах и кепках возле магазина велосипедов наверху Гилдхоллской дороги, от дверей которого поднимается аромат портняжного мела и резины. Заметив, как покачивается и пошатывается фигура под небосклоном, кто-то из собравшейся толпы выкрикивает предостережения, но большую часть увещеваний растущий ветер уносит ко Всем Святым или улице Моста, пренебрегая лишь обрывками: «…позоришься…», «…пошлем за бобби…», «чертов дурень. Шею свернешь…» – но не бывать тому. В поднебесных порывах, бьющихся о дымоходы, в гороховом обстреле птичьих трелей и в мусоре, пляшущем в желобах стоков с приходом дождя, – не бывать тому. Дальше следует шаткий танец – как будто спонтанный, как будто не предписанный с самого истока вечности, – где среди па есть запинка и скольжение, а потом неловкое восстановление, от чего публика охает в требуемый момент своего непризнанного распорядка. Какой же этот мир спектакль. Какое представление. В толстом стекле времени все неподвижно, но остается хотя бы видимость пьяной болтанки, в ответ на которую слышится очередной перехваченный вдох далекого множества, приплюснутого перспективой, – людей, вписанных в чертеж улицы под ногами. Протертый рукав закинут на зябкие плечи статуи на крыше, примостился между твердокаменными перьями и венком из корки голубиного помета на шее в нетрезвой фамильярности, заодно дарующей опору и стабильность. Уже накрапывает, первые холодные капли дробятся о щеки, тыльные стороны ладоней, но все щурится праздная толпа навстречу легким осадкам, на пьяницу и каменного человека с крыльями, обнявшихся на фоне померкнувшего неба, как закадычные друзья-приятели. Начинается долгая и в принципе неслышная декламация, адресованная удивленным и приземленным зрителям, которые не знают, что и думать. «Почти через триста лет я со своей мертвой внучкой иду голым через замерзшую загробную жизнь. Скажите своим потомкам остерегаться волков. Им бы стоит изобрести какую-нибудь острую палку». На улице Эгидия внизу – павлиний ковер непонимающих глаз. Внезапно свет мечется, а потом раздается фингально-фиолетовый рокот небесных цимбал, прячущий скрежет камня по камню – намного тише и ближе, – когда крылатая икона медленно поворачивает голову и смотрит в глаза. На резное горло ложится ломаное ожерелье мелких трещин, которое кратко рябит в глазах, разветвляется и разлапливается, прежде чем заподлицо разгладиться в новой конфигурации. Точно такие же изящные паутины самоисцеляющихся щелей пролегают в уголках глаз и губ, когда изваянный лик мигает, улыбается и, наконец, речет. «Вернень, охердел вкорнетшь?» Колотые слоги медленно оседают подобно пеплу или илу на барабанные перепонки слушателя, где преобразуются в информацию – или в данном случае вопрос. Что-то вроде «Верналл, зрящий в корень, какие пределы и конец ты ищешь?», но в сопровождении головокружительного множества подтекстов; концептуальных и лингвистических оборок, повисших переливающейся вуалью на периферии понимания. Прикованные к земле зеваки, вглядываясь в морось и отвлекаясь на поиски убежища в грядущем ливне, ничего не видят. Слышат же только горячечный хохот и непостижимый ответ нетверезого верхолаза. «Разве опушки небес, край рассудка и маневровые пути самого времени – не границы, требующие моего надзора, а значит, полагающиеся в моей юрисдикции? Отвечай не шутя, с каменным лицом и пометом на подбородке!» Гранитное существо качает головой, медленно и неуловимо, под аккомпанемент новых крошечных зазоров и приглушенного скрипа, потом признает: «Ттмен полдл», – что можно перевести в духе «Тут ты меня подловил». Обветренный череп мало-помалу возвращается к изначальному положению и замолкает. Гром над головой уже грохочет, как слон в посудной лавке, а дождь спадает расшитым блестками занавесом на представлении театра ню. Вдруг в модернистских точках, заполонивших живопись улицы, переизбыток цвета индиго – прибывают констебли, которые с возвышенной точки зрения кажутся преимущественно настроенными отрицательно. Вспугнутые молнией голуби вспархивают
