ИГ/РА полностью

— Если бы я знала, что он извинится, я бы этого не сделала.

— Да ну тебя, Илона, — я закатил глаза, — Ему полезно. Я не скажу.

— Надеюсь, — серьёзно сказала она, — Он же мне шею свернёт, если узнает, Игорь Викторович.

— Не узнает, не переживай, — я подмигнул ей, и она улыбнулась, — Есть встречи на сегодня?

— Нет. Завтра у вас два клиента до обеда и летучка, а потом до выходных ничего нет.

— Хорошо. Я поеду домой.

— До свидания, Игорь Викторович.

— До свидания.

С широкой улыбкой на лице, я вернулся в кабинет и вытащил ключи от машины Агеева из верхнего ящика. Посмотрев на брелок несколько секунд, я подумал и решил, что пора обзавестись новой пташкой, раз уж прошлая канула в небытие. Точнее, она взлетела на воздух, но, не суть.

В общем, я спустился вниз и вышел на парковку за зданием. Сев в машину, я завёл её и развязал галстук. Расстегнув верхние пуговицы рубашки, я включил кондиционер и поехал в автосалон, отгоняя от себя назойливые мысли о Морозовой.

Может, стоит позвонить? Скорее всего, сейчас она на работе, за месяц наверняка много дел накопилось. Надо было вчера скинуть эсэмэску, что я добрался домой. И поблагодарить за бутерброды и кофе, которые в дороге, пусть и короткой, но оказались не лишними.

Устало вздохнув, я улыбнулся мысли о том, что впервые в жизни как мальчишка думаю о том, позвонить кому–то или нет.

Другие раздумья, в особенности мой разговор с врачом, я засунул куда поглубже и постарался не вытаскивать это на поверхность. Ничего, кроме холода и настойчивого желания взять в руки винтовку они не вызывали.

— Что было потом? — ровным голосом сказала я, глядя в широко распахнутые светло–серые детские глаза.

— Ну, он… — она замялась, ища подходящее слово, — Начал тыкать мне… И было больно.

Шариковая ручка в моей руке треснула, но девочка упорно смотрела на меня, не моргая. Сделав глубокий и размеренный вздох, я прикрыла глаза на секунду и выдавила из себя улыбку.

— Всё в порядке, Алина. Ты можешь идти к маме, — стукнув пальцем по поверхности стола, я отвела взгляд в сторону.

Она быстро моргнула и спрыгнула со стула. Дверь в помещение для допроса распахнулась, внутрь вошла следователь и рыдающая мама девочки. Подхватив её на руки, она удалилась из комнаты.

— Вы же понимаете, что эти показания для суда ничего не значат, — сухо сказала я, бросив на статную женщину в форме тоскливый взгляд.

— Понимаю, — она вздохнула и села на то место, где только что сидела кудрявая белокурая Алина.

Восемь лет. Твою мать, ей всего восемь лет…

— Оль, неужели ничего нельзя сделать? Мы должны его посадить, — её голос задрожал, и я увидела, с какой силой она сжала пальцы в кулаки.

Я поставила локти на стол и уронила лицо в ладони.

Думай, Морозова, думай.

— Я не знаю ни одного законного метода, чтобы что–то сделать, Ляль. Я не знаю.

Выругавшись, она повторила мои действия, и уткнулась лицом в свои руки. Так сидели мы несколько минут, молча ища варианты и продумывая все ходы.

Это третий случай за месяц, когда ребёнка возле школы подбирала машина. Я не хочу вдаваться в подробности, ведь насилие над детьми всегда оставляет в сердце невидимый леденящий душу след. И грёбаный закон не помогает, а только оправдывает таких уродов.

«Мы ничего не можем сделать»: повторила я про себя.

Свидетелей нет, показания девочки не засчитают. Обвинение рассыплется в пух и прах. Он не меняет машину, не меняет номера на ней, действуя нагло и открыто. Мы знаем, кто он, мы знаем, где он живёт, но мы не можем сделать ничего. Дети ограждают себя от плохих воспоминаний, ставят прочный заслон в голове от боли, унижения и страха. Вытащить их очень сложно, а заставить высказать — вообще опасно для детской психики.

— Оль, — донёсся до меня тихий голос моей не подруги, нет, но хорошей знакомой, — А незаконные? — прошептала она.

Я отрицательно покачала головой и показала глазами на выход. Она, молча, кивнула и мы одновременно встали со стульев и пошли в коридор.

— Я могу кое–что сделать, и это будет выглядеть правдоподобно.

— Как?

— Так, как надо. Он признается, — я покосилась на людей, прошедших мимо нас и замолчала.

— А глаза? Так же в одну точку смотреть будет? — прошептала Ляля.

— Нет. Всё будет правдоподобно, — практически прошипела я, повторяясь, — Но никто не должен об этом знать, иначе дело развалится.

Она коротко кивнула.

— Никто — это значит никто. Даже мама девочки.

— Я поняла. Что нужно делать?