— Компания хороша, но я больше ценю свободу.
Князь прикрыл глаза рукой, а когда отнял её, то продолжал более миролюбиво:
— И вы правы. Мне не следовало столь ограничивать вас. Прошу, пройдёмте ко мне в шатёр, нам есть о чём поговорить.
Князь пропустил верховых и направился в лагерь, Воронцов пошёл следом. Пожар, вызванный его заклинанием, не задел соседние палатки и прекратился так же быстро, как начался — только чёрное, обуглившееся тело охранника лежало в окружении подпалин и не сгоревших лоскутов ткани от палатки.
Артиллерийская перестрелка, меж тем, продолжалась, ядра одно за другим дырявили высокий шатёр, в ответ залпами била батарея Андерсона.
Очередное ядро просквозило княжескую резиденцию, когда хозяин был уже в двух шагах от полога. Прямо на глазах края отверстия затлели, а потом, раздуваемые ветром, вспыхнули.
— Ут-куз! Пожар! Воды! — закричали отовсюду на татарском и русском.
Но и этот пожар загасить не удалось — шатёр вспыхнул как свечка.
Князь взирал на это молча, а когда огонь спал, взялся обеими руками за голову и стоял так не менее пяти минут. В конце концов он совладал с собой и направился к столику и прочей обстановке, которая лишь местами чуть обуглилась, но осталась цела.
— Прошу. — Он указал на изящный миниатюрный стульчик.
Георгий уселся.
По знаку князя подбежал слуга в ливрее и парике и споро сервировал столик бокалами, графином вина и закусками.
— Конфузия ещё не поражение в войне, — сказал князь, подняв свой бокал. — Я пью за свою победу, а вы, Георгий Петрович, вольны выпить за вашу, ведь победы наши не исключают друг друга. — Князь приподнял бокал, как бы салютуя сотрапезнику, и выпил.
Георгий пить не стал.
— Вы хотите получить раскольника, — сказал князь. — И я отдам его вам, как только он закончит работу.
— Что это было там, в деревне?
— Ну зачем вам знать о моих делах? Они с вашими никак не связаны.
— Они связаны неразрывно, да и доверять вам у меня теперь нет оснований.
— Отчего? Я вас не обманывал. Впрочем, воля ваша… — Князь задумался ненадолго. — Эти люди, крестьяне, задолжали мне… Я просто возвращаю своё.
— Раскольник по вашему приказу убивает их? Насаждает чуму?
— Мор не разойдётся за пределы села. Ведь как мне получить своё? Судиться? С мужиками? Ну-с, до этого я не опущусь. А так — несколько ненужных жизней и прочих казённых крестьян спишут на болезнь, а в моих сёлах народятся взрослые дети. Я не убиваю напрасно.
— Я вам не верю. А даже если вы и говорите правдиво, всё равно это преступление и бунт.
Князь помрачнел, но сделал над собой усилие и продолжил разговор:
— А насколько вам нужен раскольник? Ваша совесть неспокойна? Вы успокоите её, получив злодея в руки. Это он делает, а не я.
— Но вы причина всему.
— Нет, вы ошибаетесь. Он появился у меня в имении после того, как казаки… — князь запнулся, — избили моих людей. Сказался отшельником, де, в святых местах познал благодать и теперь может чудеса творить. И показал… всякое. Он же предложил помощь, так что чаша весов с грехами за происходящее в селе на его стороне, не на моей.
Георгий не верил ни единому слову, но каковы были исходы? Поступиться честью и солгать, чтобы иметь больше возможностей к побегу или сказать негодяю, что он негодяй и угодить в плен, а то и в могилу?
— Вы злодей и бунтовщик, Семихватов. Я не стану иметь с вами дела. — Эти слова дались Воронцову с трудом, но, произнеся их князю в лицо, он сразу почувствовал себя лучше.
— Я ещё смогу переубедить вас, — выдавил из себя князь. — А пока побудьте в цепях. Арслан!
Вскоре Георгия приковали правой рукой к оси одной из телег перед шатром князя, чтобы был на виду не только у своих надсмотрщиков, но и у господской охраны. Цепь сделали достаточно длинной — пленник мог сделать пять-шесть шагов, так что можно сказать, устроили с комфортом.
Воронцов опустился на траву даже с некоторым воодушевлением. Казаки отбили приступ, вполне возможно, отобьют и следующий — дух татар подорван, и снова подставить грудь под картечь им будет тяжело. Осталось только сбежать из плена. Цепи? Что ж, он не был уверен, но надеялся, что его магия сможет пережечь их. Это всё же железо, не чугун.
Тем временем с добычей вернулись те, кто был отправлен в погоню за дезертирами — с десяток человек притащили кого в путах, кого на арканах.
Семихватов приказал их повесить, и мастера начали споро сколачивать виселицы, разобрав часть тележной стены.
Однако к концу дня вокруг будущего места казни стали собираться татары — у многих дезертиров нашлись родичи. Они уговаривали мурзу, и он несколько раз суетливо бегал на поклон к князю, но, судя по всему, тот жаждал крови. Первую же готовую виселицу родичи повалили и взялись за оружие. Напротив сами собой собирались сторонники Семихватова из числа его людей.
Казалось, дело дойдёт до бунта, но князь неожиданно пошёл на уступки — заменил виселицу на порку и объявил, что завтра будут переговоры, а сам ускакал куда-то, оставив разбираться Корчысова.
