Редактор:
Эк вы строги! Беседы нить
не длите, впрочем, brevis vita1...
Обычно сам себя бранить
едва ль отважится пиита,
а тут... Не лучше ль рассказать
о новых замыслах? Рискую
просить: что вас влечет писать?
И прочитать строфу-другую.
Поэт:
О чем писать? Давно края
воспеты звучными стихами,
и муза бедная моя
давно молчит под небесами.
Недаром обронил один
из нас, мол, все ж не наша воля,
что петь... Дождаться бы седин,
когда все тяжелее доля...
Читатель:
А я скажу, что все равно
ищу стихи в любом журнале,
заведено веретено
судьбы, и нитку не порвали.
Давно уже претензий нет:
есть там виньетки, опечатки...
Ищу совет, ищу ответ
вопросам, что еще в зачатке.
Давно не всматриваюсь я
в метафоры, какое дело
до украшений; стих, друзья,
быть должен честен до предела.
Я вместе с ним тогда горю...
Редактор:
А я не то ли отмечаю,
когда поэтам говорю
о правде жизни и не чаю
порой найти ее в стихах;
опять то тучки, то березки,
то ласточки, то "Ох", то "Ах",
то сновиденья, то прически...
Знать, впечатлений мал накал...
Читатель:
Я думаю, не в этом дело.
Я даже критику читал:
кто молод - пишет неумело,
а стар - взнесут на пьедестал
и станут радостно и смело
нахваливать почем горазд,
а у него все те же тучки
да ласточки, но он не даст
с собой критические штучки
проделать, у него готов
на все ответ, предельно краток;
на каждом из его стихов
лежит бессмертья отпечаток.
Ах, критика! Сплошной нарыв.
Как ни дотронься, будет больно.
Смешон ей искренний порыв.
Да что склонять, с нее довольно.
Порой в статейке лишь найдешь
намеки, что едва раскрыты,
и упоительную ложь...
Редактор:
Все верно. Вечные кульбиты.
А все-таки мне важен пыл,
чувств искренность, огонь эмоций,
чтоб, говоря "люблю", любил
поэт, пылая, словно солнце.
Читатель:
Разочарованность свою
я выказал, но все же, все же,
прочтешь то оду соловью,
то вдруг сонет о лунной коже,
и вновь взволнован, сам горишь
какой-то неземною страстью
и незаметно говоришь
с самим собой и веришь счастью.
Одушевленная строка
вдруг возникает перед взором,
и к книжке тянется рука,
и вновь захвачен разговором
с поэтом, хочешь с ним дружить,
беседовать сердечно, складно,
хотя бы кофейку испить,
кутить с поэтами накладно...
Исчез сегодня меценат,
богатый, в сущности, бездельник...
Я заплатить по счету рад,
но тоже не хватает денег.
Простите, что в сужденьях крут,
к тому ж по части капитала...
Редактор:
Вы забываете, что стало
все общество ценить их труд.
И платит так же, как и всем,
за труд - полистно и построчно,
чтоб знал творец "кому повем"...
Поэт:
Вот это вы сказали точно,
хоть и двусмысленно... Когда
для божества и вдохновенья
тянулись юные года,
я не чурался просто пенья.
Я не рассчитывал продать
хотя бы несколько из песен,
чтобы купить себе кровать
и пишмашинку, пару кресел
и телевизор, телефон...
О, Боже, тяжело представить
куда заводит марафон
и может черт-те что заставить...
Писать? Зачем? Ведь я мечтал
не о деньгах, когда был молод;
я презирал дурной металл,
не замечал - зной или холод,
светло ль, темно ль... О, сколько раз,
вкусив святого вдохновенья,
трудился над отделкой фраз,
исполнен воли и терпенья.
А вот сейчас, увы, страшусь
бумаги, девственной страницы,
попробуй написать, что Русь
покинули на зиму птицы,
как скажут: ясен нам намек;
понятно, кто летит на Запад,
а мне-то было невдомек;
что ж, напишу про запах затхлый
на чердаке, опять резон
иным в язвительной рацее,
мол, значит вреден нам озон,
увы, латинского лицея.
Я, помню, как-то сочинил
две-три строфы про град и ветер;
еще не высох след чернил,
как вдруг редактор мне заметил,
что я тащу его в капкан,
что я намеренно подставил
его, что здесь стриптиз, канкан,
и это против всяких правил...
Хотя о чем я говорю,
о чем втроем болтаем сдуру,
я слышал - точно к январю
отменят всякую цензуру.
Вот уж тогда пойдет писать
губерния, но кто печатать
возьмется, я хотел бы знать;
и не погаснет ли свеча та,
что столько ветреных веков
горела на столе судьбою?
Электролампочка стихов
нам надиктует больше вдвое.
Но - ша! Брюзжать довольно мне.
Вот гонорар вчерашний. Кофе
пора испить. Я как в огне
от жажды. Словно на Голгофе.
Видать, вчера перекурил.
Забыл, когда общался с Фебом.
Он не под нашим небом жил.
Читатель:
Вы правы. Я пойду за хлебом.
Жена сказала поутру,
чтобы купил батончик в центре,
он здесь вкусней... Лишь лоб утру
и - в булочную, словно в церковь,
отправлюсь. Булочных в Москве,
что ни неделя, меньше что-то;
а так как я вам не аскет,
хлеб есть первейшая забота.
Стихи, понятно, подождут.
Ценителей найдут в Париже.
Два вида есть труда, но труд
физический мне как-то ближе.
Читатель уходит. Поэт и редактор, не сговариваясь, идут следом. Пить кофе. Шторы по-прежнему раздвинуты.
29 октября
АРБАТ
