Наш мир, как общественное целое, представляет собою очень странное зрелище, и если бы его наблюдал какой-нибудь житель Марса или Венеры, то, по слову Метерлинка из его „Жизни пчел,“ он ничего бы не понял. Он увидел бы маленькие, одушевленные точки (мы называем их людьми). Среди этих существ есть такие, которые не „обнаруживают, так сказать, никаких движений. Они отличаются от других более блестящей мастью и, часто большей дородностью. Они занимают жилища, в десять, двадцать раз более обширные, затейливые и богатые, чем обыкновенные помещения. Они каждый день справляют там пиры, которые длятся целыми часами и затягиваются иногда далеко за полночь. Все, приближающиеся к ним, повидимому, их весьма почитают; так, разносчики съестных припасов приходят из соседних домов и даже из далеких деревень, чтобы делать им подарки. Вероятно, они необходимы и оказывают своей общине крайне важные услуги, хотя наши способы исследования еще не позволили нам с точностью определить, в чем, собственно, заключается сущность этих услуг. Есть и другие существа; они, наоборот, не перестают мучительно метаться в больших клетках, загроможденных колесами, в темных убежищах, около грузов или на маленьких квадратах земли, которую они роют с утренней зари и до заката солнца. Все заставляет предполагать, что этой лихорадочной деятельностью они отбывают за что-то наложенное на них наказание. Действительно, их помещают в тесных лачугах, убогих и грязных. Тела их покрыты какою-то бесцветной ветошью. А рвение, с которым они отдаются своей вредоносной или, по крайней мере, бесполезной деятельности, так велико, что они едва дают себе время поспать или поесть. Отношение их числа к количеству первых равно тысяче — к одному. Удивительно, каким образом такая порода могла продержаться до наших дней — в условиях, столь не благоприятных ее развитию. Мало того: несмотря на характерное упорство, с каким они проделывают свою мучительную работу, вид у них — кроткий и безобидный, и для своего питания они довольствуются объедками, которые остаются от трапезы тех первых, избранных существ, должно быть являющихся хранителями и даже спасителями расы“...
Так восприняли бы картину человеческого общежития неведомые поселенцы Марса; но мы, здешние, гораздо лучше разбираемся в ней и почти к ней привыкли. Я говорю „почти“—оттого, что не прекращающиеся попытки изменить социальный строй все-таки сопровождают историю человечества, и совести человечества общественная неправда покоя не дает. По крайней мере, лучшие из нас противопоставляют печальной действительности такой порядок, при осуществлении которого справедливее распределились бы земные блага и ровнее были бы доли труда и досуга. В знаменитом стихотворении Генриха Гейне говорится о том, что старая песнь отречения и самопожертвования уже не удовлетворяет обездоленных людей, и не утешает их больше обещание небесной награды, небесного царства, это старинное баюшки-баю, которым убаюкивают большого простака — народ, когда он хнычет. „Я знаю эту песенку, я знаю ее текст, я знаю также ее авторов; и то мне известно, что тайком они пили вино, а публично проповедовали воду. Нет, друзья, — я спою вам новую песню, я спою вам о том, как уже здесь, на земле, учредим мы царство небесное. Счастье будет у нас здесь, на земле; довольно нам терпеть нужду, довольно ленивому брюху пожирать плоды работающих рук. На свете растет достаточно хлеба для всех сынов человеческих, и не только хлеба, но и миртов и роз, красоты и веселья, а также и сладкого горошка. Да, да, и сладкого горошка для всех, как только лопнет зрелый стручок. Небо предоставим ангелам и воробьям, цветущую землю — себе.“ В сущности, эти слова уже заключают в себе всю программу социализма, символ его веры. И поскольку социализм протестует против существующего строя, постольку он неоспорим. Прав социализм или нет, — во всяком случае, неправа современная жизнь. Это-то уж наверное. Он привлекательнее, чем она. Быть может, своих целей он не достигнет, или есть к ним и другие дороги, но самые цели не возбуждают сомнения.