Иго имущества полностью

Жгучая тема 8-часового рабочего дня имеет не только специальный интерес: она своими корнями уходит в самую глубину человеческой природы и вновь побуждает задуматься о значении труда в нашей трудной жизни. И как бы ни расценивать практически требование рабочих о восьми часах, оно во всяком случае идет на встречу чаяниям нашей исконной психологии. Глубокомысленная библейская легенда учит нас, что первый человек не работал, не напрягался, а беспечно жил в приветливых садах Эдема, пользуясь гостеприимством вселенной, и лишь потом, в наказание за первородный грех, он был лишен счастья праздности и обречён на работу, — и с тех пор люди, в поте лица своих бесчисленных поколений, зарабатывают свой хлеб насущный. Не знаменательно ли, что в сознании человечества труд, это — кара, а не первоначальное и естественное состояние разумного существа? Человек — гость Бога. Трудится же хозяин, а не гость. Высокому достоинству нашему, знатности нашего происхождения соответствует „праздность вольная, подруга размышления“, а вовсе не угрюмое труженичество. И то, что мы об этом, о прирожденной беспечности своей, не помним; то, что, наоборот, мы привыкли к своему положению рабочих волов и послушно впряглись в ярмо, и даже прославляем красоту и величие труда, целуем карающий нас бич, — это и есть результат понесенного нами от Божьей руки наказания. Да, с известной точки зрения, трудолюбие совсем не достоинство, а только черта рабства, въевшаяся в искаженное сердце человека за долгие века его подневольной работы. Л. Н. Толстой более, чем кто-либо, ценил труд, и многие страницы его произведений как бы освящены дыханием крестьянской страды; но и он высказал однажды проникновенную мысль, что если мы „по нравственным свойствам своим не можем быть праздны и спокойны“ и тайный голос упрекает нас за леность, то именно в этом, в том, что нам совестно быть ленивыми, и заключается наше проклятие, наше наказание за грехопадение первого человека. Какая-то аномалия, а вовсе не заслуга таится в подобной настроенности людей. Душа когда-то дышала легко, и все на свете было бесплатно, и в первичном облике своем человек, по учению Библии, древний Адам, был безработный. И наша потребность в отдыхе, наше страстное тяготение к нему объясняется в конечном счете как раз тем, что духовной личности человека подобает больше покой, чем труд, больше игра, чем усилие. И, чтобы не выходить за пределы религиозного творчества, вспомним, что и сам Бог отдохнул, опочил от трудов своих, и мы что-то не замечаем, чтобы он с тех пор свой великолепный покой когда-нибудь прерывал — „сном силы и покоя спят боги в глубоких небесах“... Удивительно ли после этого, если мы, созданные по высокому образу и подобию, но неизмеримо слабейшие, еще более нуждаемся в отдыхе и стремимся по возможности сократить свой рабочий, свой трудовой день, томительные часы своих напряжений? „Мы отдохнем... мы отдохнем“ — мечтают усталые путники жизненных дорог и все утомленное человечество, Агасфер труда.

Но природа, в которой мы осуждены жить, требует от нас именно великой работы. Даром не дается ничто. К нашим услугам готовая земля, Божья земля, но возделывать ее должны мы сами. Природа инертна, покуда за нее не берется культура. Материю, материалы естества надо претворить в организованные формы, — а для этого необходим сосредоточенный труд. И во многих отношениях культура есть не что иное, как работа. Вот почему самый процесс истории и культурного развития идет на перерез той органической нерасположенности к работе, тому естественному нетрудолюбию первозданного человека, о котором я только что говорил. В раю не работают, и душа работать не хочет; между тем история — барщина, тяжелый оброк, и на ее длинном протяжении мы только и делали, что зарабатывали себе и все достояние, и цивилизацию свою, и свою духовную физиономию.