Устами короля Лира сказал Шекспир, что человеку необходимо больше, чем необходимое. Если дать ему только то, без чего нельзя обойтись, то он упадет на степень животного. Человек, значит, начинается лишь тогда, когда утолены его основные потребности. Мы нуждаемся в ненужном. Всякому известно, что, если приходится выбирать, то иной раз предпочитаешь скорее потратиться на излишество, чем на предмет первой необходимости. „И у нищего есть свой избыток“, говорит шекспировский старец. Но, если так, то можно ли представить себе большее унижение человеческого достоинства, человеческого величества, чем такое построение общества, при котором очень многие не имеют даже необходимого? Нужда — обычное явление, и мы пригляделись к нему; но было бы позором для людей, если бы они раз навсегда приняли и внутренне одобрили те основы жизни, на которых зиждется обездоленность масс и обреченность неимущих. Социализм, который эти основы хочет разрушить и стремится ввести новые принципы и порядки, имеет за себя большую нравственную силу. Если бы человек представлял собою только факт природы и бесстрастно числился, как и все другие твари, в ее живом инвентаре, то в нужде и нищете, и в гибели, которую они с собою несут, не было бы ничего противоестественного, потому что природа и есть культ силы, а вовсе не правды; природа — борьба за существование, — а где борьба, там гибель, и где победители, там побежденные. Но ведь человек не просто стихийное существо, не просто одно из бесчисленных звеньев космической цепи: он еще — обладатель совести и разума, homo sapiens, и вот эта его привилегия, эта его монополия в мире не позволяет ему принимать, как должное, социальную невзгоду, бедность, голод и холод работников. Социализм обещает все это уничтожить, — как же не отдать ему нашего внимания и сочувствия? И пусть не смущает нас, что в своих идеалах и обещаниях он слишком понятен, общедоступен и потому вульгарен: это само по себе против него еще не говорит, и мещанин — тот, кто опасливо страхует себя от вульгарности.
Но социализму часто предъявляется и то тяжкое обвинение, что он умаляет индивидуальность, принижает ее, укладывает ее на Прокрустово ложе обязательного равенства, и поэтому опасен для культуры, для искусства и науки, для высших и свободных ценностей вообще. И правда, для культуры нужна личность, цветы не терпят бесцветности, и если, следовательно, при социализме все будет обезличено и обесцвечено, то он ничего не стоит, и за всеобщее материальное благополучие, за эту чечевичную похлебку, пришлось бы в таком случае заплатить всеобщим оскудением духа, — на это человечество не пойдет, разумеется, и идти не должно.
Верно ли, однако, что ущерб личности, а потому и культуры, непременно и органически связан с самой природой социализма, именно того „утопического“ социализма, который больше говорит сердцу, чем „научный“. Есть ли здесь внутренняя необходимость?
Что многие приверженцы социализма и многие факты его движутся и лежат в низинах пошлости и духовной тесноты, — этого оспаривать нельзя, и недаром еще Маркс не причислял себя к марксистам; что социализму вообще легко упасть в подстерегающую его, если можно так выразиться, бездну плоскости, в глубину поверхностности, — этого не заметит только естественная или преднамеренная близорукость; что социализм лишен трагической сердцевины, потому что социализм, это — оптимизм, и оптимизм именно дешевый, не выстраданный большинством его теоретических исповедников, — этого тоже не опровергнет никто.
Но отсюда еще не следует, что самая суть социализма неизбежно ведет к опошлению и опустошению человеческой особи, к торжеству посредственности и убожества. В самом деле, он пишет на своем знамени: „нет труда без досуга, нет досуга без труда“; он, значит, в первой половине этого лозунга заступается за досуг, — за тот досуг, без которого нет искусства и науки. Выходит, таким образом, что один из важнейших пунктов социалистической программы, 8-часовой рабочий день, как раз и служит культуре, благоприятствует ее процветанию. Рассмотрим это подробнее.