Из этого противоречия, из этого заколдованного круга европейская мысль искала разных выходов. В лице Руссо и его сторонников она видела такой выход в разлуке с культурой и возвращении на лоно природы, в первобытное состояние, туда, где, конечно, работают, но работают несложно, примитивно, стихийно, и откуда уже недалеко расположен тот ранний рай, в котором обеспечены человеку желанная праздность и царство легкой игры. А большинство мыслителей, трезво отворачиваясь от этой сказки и покинув грезы о потерянном и невозвращенном, и невозвратимом рае, учили, что золотой век все-таки не позади, а впереди нас, и что к вожделенному отдыху, к освобождению от трудовой повинности, возложенной на хрупкие плечи человечества, путь идет именно через ту культуру, которая в большей части своего состава, как мы уже видели, и есть работа. Труд преодолевается трудом, как смерть попирается смертью. К обетованной земле отдыха можно прийти только дорогой безмерных напряжений. Чтобы избавиться от кабалы и разбить цепи, прикрепляющие нас к труду, бряцающие в трагический лад нашей рабской работе, необходимо последнее огромное усилие, могучая вспышка все того же труда, — и это усилие будет освобождающим, и эта вспышка осветит для нас горизонты нового, уже неозабоченного существования. Такой труд, достигающий своего предела и затем упраздняющий себя, одновременно апофеоз работы и ее конец, — он создает машины. Вот кому приличествует работать, — им, стальной семье бездушных механизмов, а не одушевленному человеку. Вот кого без зазрения совести можно отдавать в рабство, — их, материальные громады бесчувственных масс, а не чувствующих и живых людей. У машины — одно лишь тело, у человека — еще и душа. Телу не грех поработать, душе же надлежит „легкое дыхание.“ Прогресс к тому и ведет, чтобы переложить работу с человека на машину. Однажды созданная, она уже будет покорно делать свое заказанное дело. Развитие техники должно поставить всех на свое место и машине указать черную работу, а человеку — светлое строительство духа. Ибо человек — творец, а не труженик. Техника восстановит нарушенные возможности, откроет для творчества людского, парализованного работой, новые перспективы и придвинет к нам безмятежные просторы отдыха. Техника освободит нас в значительной мере от физического труда. Не то, конечно, чтобы этот труд сам по себе был предосудителен и недостоин человеческих рук; но горе в том, что когда он берет человека целиком, то в человеке умирает духовное существо. Физический же труд, как
Известный французский социалист Лафарг недаром замечает: „хлебопашество, столь многотрудное в нашей доблестной Франции, является в западной Америке приятным времяпрепровождением на открытом воздухе: Американец работает сидя и лениво покуривает при этом свою трубку.“ Может быть, это странно звучит, — но именно к такому покуриванию трубки на свежем воздухе, к такой возможности ленивого времяпрепровождения, и должна привести нас развивающаяся культура. Ведь это — предрассудок, будто один труд, одно прилежание воспитывает наш нравственный мир. Все дурные черты, обыкновенно характеризующие праздного человека, вовсе не обязательны для него, не являются безусловной необходимостью. Можно, и не работая, представлять собою высокоморальную личность. Белоручка не должен непременно обладать темной душою. Еще раз скажу: человеку не труд к лицу, а творчество. Надо не оставлять в бездействии своего тела и своей души, надо развивать свой телесно-духовный организм, — но это осуществляется не работой, а игрой, в самом широком и философском, в шиллеровском значении последнего слова. Под игрою будем понимать труд в удовольствие, труд без труженичества и принуждения, способный настолько заинтересовать и взволновать, что в этом качестве своем, т. е. как труд именно, он уже больше и не ощущается. Под игрою будем понимать свободное и грациозное движение сил, отсутствие томительной связанности, художественное творчество. Ведь человек — именно художник, вольный художник, и чем больше у него досуга, тем беззаветнее может он отдавать себя искусству, как в эстетическом смысле, так и в смысле того более общего и обширного искусства, которое заключается в строительстве мира. „Вольный сын эфира,“ человек хочет как раз вольности и покоя.