«Все эти группки, весьма много заимствовавшие из программы более скромных и более талантливых эгофутуристов (И. Игнатьев, И. Северянин, В. Гнедов, Крючков, Олимпов, Широков, Шершеневич и др.), — замечала она,— приветствуемы нами главным образом в их поступательной борьбе с академической рутиной, косностью и пошлостью... Но, стремясь, каждая из них, непременно перещеголять другую в “крайней левости”, они повторяют все досадные ошибки левых партий, борясь прежде всего между собой, а не с общим и далеко ещё не побеждённым врагом...»
Естественно, между москвичами и петербуржцами существовали принципиальные различия. «Гилейцы» исповедовали коллективизм и подчинённость групповой дисциплине, эгофутуристы провозглашали разъединённость, обособление «единицы». Кроме того, словотворческие эксперименты Хлебникова вдохновлялись мечтой о вселенском языке, понятном всем народам. Игнатьев, напротив, считал, что коммуникативная функция языка будет преодолёна вслед за утратой необходимости индивиду жить в обществе. «Пока мы коллективны, общежители, — слово нам необходимо, когда же каждая особь преобразится в объединиченное “ЭГО”, — Я, — слова отбросятся сами собой».
Взаимные критические суждения были весьма полезны для молодых теоретиков и практиков нового искусства, в дискуссиях оттачивалась аргументация сторон. Так, в письме Романа Якобсона Алексею Кручёных от февраля 1914 года сквозь юношескую браваду проступает признание «подземной работы» над языком:
«Был сегодня на поэзовечере Северянина, страшно злился.
Овация грандиозная (курсистки и прочее). Он ли не последнее торжество любительского концерта в поэзии. Может быть, этому виной та анестезия, к которой, по вашим словам, идёт человечество, но я абсолютно глух к красотам поэз. Уж не говоря о Взорвали, перевертне, Высотах, “солневы девы” мне дороже. Горше сего, однако, тупоумие сказавшего вступительное слово болвана Ходасевича, хоронившего российский футуризм. До его нелепых рассуждений даже Чуковский не договорился бы. Лень мне цитовать. “И. Северянин] растерян, как и вся современность, концы и начала”, — соболезнует Ходасевич]. Мне пока не ясно представляется мирсконца, как оппозиция этому. Сейчас тот момент (это ясно), когда “подземная работа” (выражение] Хлебникова) должна перейти в открытый, умело организованный штурм, иначе завалят, полонят, etc. Сами пишете “время пришло”, значит находите же, что пора вон из потайных ходов, отчасти и спрятав. А организовать многое возможно безусловно».
Несмотря на расхождения, в эстетической программе эгофутуристов было немало схожего с манифестами «Гилеи» (обновление ритма и рифмы, словотворчество, сдвиг смысловой и формальный и т. д.). Всё это сделало возможным организацию совместных выступлений, в программе которых каждый поэт имел «собственный выход»: доклад и чтение стихов. На этих условиях в турне футуристов в Крыму вместе с Северяниным и Игнатьевым согласились участвовать Маяковский и Бурлюк.
Продолжал выходить альманах издательства эгофутуристов «Очарованный странник» с подзаголовком «Альманах интуитивной критики и поэзии». В течение 1913—1916 годов под редакцией Виктора Ховина появилось десять выпусков, в которых печатались Маяковский, Каменский, Гуро, Гиппиус, Сологуб, Северянин, Евреинов и др. Дольше других нёс знамёна «фофанизма» Константин Олимпов, объявивший в 1914 году о наступлении эпохи Вселенского Олимпизма. В 1915 году вышла его многострочная «Феноменальная Гениальная Поэма Теоман Великого Мирового Поэта Константина Олимпова».
Лидер московской группы «Мезонин поэзии», близкой эгофутуризму, Шершеневич так вспоминал о встрече с Северяниным:
«Однажды вечером у меня сидел Маяковский. И не то Борис Лавренев, не то Сергей Третьяков. Раздался телефонный звонок, и сумрачный голос, подозвав меня, просил приехать в отдельный кабинет ресторана “Бар” для “поэтической элоквенции”.
Удручённый этим оборотом речи, я спросил: не Василий ли Тредиаковский со мной разговаривает?
— Нет, Игорь Васильевич Северянин, только что приехавший из Петербурга!
Нам всем было интересно посмотреть на того, чьими стихами мы увлекались, и мы поехали.
В грязном кабинете Северянин сидел один. Перед ним стояло пиво; жеманно познакомившись, он сразу извинился, что пьёт пиво:
— В этом ресторане нет хорошего крем де ваниля...
Я внимательно рассматривал Северянина. Это был довольно крупный человек, без возраста, с резкими чертами лида, немного напоминавшими схимника. Впрочем, такие же лица засняты в книге Дорошевича “Типы Сахалина”.
Одет Северянин был в чёрный сюртук, довольно вытертый и бедный, но держался в нём так, как будто сознательно копировал Джорджа Браммеля, впавшего в бедность.
Говорил он немного. От всех теоретических вопросов отмалчивался, иронически ругая Москву и восхваляя Петербург. Лицо было стылое и невыразительное, а глаза выцветшие, как у курицы. Маяковский сказывал, что “как у перепела”.
Эти глаза оживлялись только тогда, когда Северянин хвалил себя, значит, глаза оживлялись часто.
