– Не возьмут, – сердито вымолвил спутник Вышеслава. Он хоть и был безус, но держался независимо. – Смердов и холопов вооружим, но не сдадим поганым Путивля!
– Эх, боярич, смердов теперь и силком в город не затянешь, они скорее в лесах схоронятся, – обронил Бермята, глядя вслед двум дружинникам, направлявшимся к княжескому терему.
Ефросинья и Евфимия залились слезами, узнав от Вышеслава о печальной участи Игорева войска. Причём Ефросинья больше скорбела о сыне, нежели о муже.
Выплакав первые, самые горькие слёзы, Евфимия принялась утешать княгиню, которая была беременна:
– Тебе о дитяти своём думать надо, милая моя. Твоя печаль и на нём отразиться может. Князь твой жив, и слава Богу! И Владимир живой. Плен – не смерть, беда поправимая. Знать бы мне, что мой Радим в плену, и на сердце было бы легче.
О судьбе огнищанина Вышеслав ничего не знал, поэтому ничем не мог порадовать Евфимию.
Вскоре по всему Путивлю послышались плач и стенания женщин.
Город наполнился вдовьим горем. Люди на торгу не куплю-продажу вели, а тревогами делились. Мол, сгинули князья с дружинами в степях и оставили вотчины свои без защиты.
Церковные колокола поминали павших воинов скорбным звоном.
Вышеслав собрал в тереме старцев градских, имовитых купцов, весь местный церковный причт. Повелел старостам концов городских собирать всех мужчин от четырнадцати до шестидесяти пяти лет в общегородской полк. Купцам было велено поставить продовольствие для войска и дать денег на оружие. Священникам Вышеслав наказал служить молебен во всех храмах Путивля по убиенным воинам Христовым, а также призывать народ вооружаться на поганых. В окрестные сёла Вышеслав разослал бирючей, зовя смердов в войско.
Самые худшие предчувствия Вышеслава вскоре подтвердились.
Многие купцы просто-напросто покинули Путивль вместе с семьями, благо им было куда податься.
Хромоногий Бермята хоть и ругал беглецов, спасающих свою казну, но был бессилен помешать этому бегству.
Следом за купцами поспешили убраться из Путивля и некоторые боярские семьи: кто-то поехал в Новгород-Северский, кто-то – в Чернигов. Всё от Степи подальше.
Сбежал даже местный архиерей, молебна не отслужив.
Старосты градские собрали в городской полк чуть больше сотни ратников: старых и младых, хромых и одноруких.
Вышеслав с горькой улыбкой оглядел это воинство, которое половцы, пожалуй, одним криком одолеть смогут.
Из деревень пришло всего два десятка мужиков с дубинами и топорами. Больше никто не отважился прийти в город, обречённый на разорение, появись половцы из Степи.
– Не послать ли в Новгород-Северский за подмогой иль в Чернигов? – спросил у Вышеслава юный Борис, облечённый им властью тысяцкого.
Они сидели вдвоём поздно ночью, держа совет.
– В Новгороде дела обстоят не лучше, ты сам видел, – ответил Вышеслав. – Омеля лишь на валы да на стены уповает. Сёла и города обезлюдели. Валы путивльские высоки, но стены обветшали, башня угловая, того и гляди, завалится. Без войска нам никак не выстоять, друг Борис. – Вышеслав тяжело вздохнул и добавил: – В Чернигов гонца пошлю. Коль не поможет Ярослав Всеволодович, сожгут Путивль поганые.
– Может, не осмелятся ханы этим летом в набег идти? – с надеждой в голосе промолвил юный тысяцкий. – Как-никак с большим уроном одолели они полки Игоревы. Долго, чай, будут раны зализывать.
– Придут, – уверенно проговорил Вышеслав. – И в немалом числе придут! Вот помяни моё слово.
– Давай хоть холопов вооружим, что ли, – предложил Борис.
– А нам другого и не остаётся, – сказал Вышеслав с некой обречённостью в голосе.
Несмотря на грозящую Путивлю опасность, имовитые боярыни неохотно давали вольную своим холопам, иных приходилось выкупать. Для этой цели Ефросинья дала Вышеславу немного серебра – всё, что у неё было.
Из холопов, получивших свободу, был составлен отряд в тридцать человек. Прибавив к ним двадцать деревенских мужиков, Вышеслав сам принялся обучать новоиспечённых воинов умению владеть оружием.
Тысяцкий Борис занимался тем же с городской пешей сотней, благо оружия хватило на всех.
Однажды на теремной двор, где Вышеслав наставлял смердов и бывших холопов, как правильно держать строй против конницы, заявились несколько девиц в ярких сарафанах. Вместе с ними пришёл и Борис.
– Где воевода Вышеслав? – звонким голосом спросила самая пригожая из девиц, очень похожая на Бориса.
– Ну, я воевода, – выступил вперёд Вышеслав, с любопытством глядя на румяные девичьи лица.
Красавица отбросила с груди длинную косу и сказала с вызовом:
– В дружину мы хотим вступить, воевода. Дай нам оружие!
Из толпы ратников за спиной Вышеслава раздался смех. Кто-то удивлённо присвистнул.
– Как звать тебя, молодица? – спросил Вышеслав.
Он был серьёзен, почти угрюм.
– Горислава, – ответила девица, слегка смутившись под пристальным взглядом Вышеслава.
– Чья же ты дочь?
– Не важно, – отрезала девица.
– Сестра это моя, Вышеслав Бренкович, – подал голос Борис. – Отчаянная она у меня, не серчай на неё. Говорил я ей, что не бабье это дело…
