— Смотря кого ты называешь толковым человеком. Если спецназов всяких — то на Острове три месяца назад было «тюленей» — две штуки, один ты, второй Шрайвер. Представителей иных спецназов — одна штука, и он сейчас с «апачами». Военнослужащих обычного типа — четыре штуки всего лишь. Из них — у «пиратов» двое, у «апачей» двое. Еще есть несколько продажных копов из нескольких стран, осужденных за убийства. И есть один охотник-сибиряк — но он тоже у «апачей». Правда, я не знаю, кто мог попасть на остров за последние три месяца. Ну а все остальные — это люди, не являющиеся профессиональными снайперами и стрелками. Вероятность того, что наш «часовой» из профи — невелика, потому что все такие люди в «пиратах» составляют костяк, который редко утруждает себя рутиной. Шрайвер не ходит за водой лично и в надежном часовом не нуждается. И вообще, тут за водой ходят группами по десять человек, ты сам видел. Часовой — либо для галочки, либо это враг «пиратов», ждущий одинокого «фрага».
— Тогда может выгореть. Выдвигаемся?
— Сейчас.
Я достал зажигалку и поджег кусочек травяной веревочки. Она вспыхнула, источая белый дымок. Хороший фитиль.
Допиваю воду из фляги, вставляю под крышку «фитиль» и завинчиваю.
— На крайний случай, если он тебя просечет заранее — забрось ему наверх. Он подумает, что бомбочка, и спрыгнет. Только забрасывать надо в паре метров от него, чтоб не успел дотянуться.
— Хм, оригинально, — одобрил Макс.
Скрываясь в кустах и под кронами, мы добрались до подножия холма, на краю которого возвышалась скала, здесь я остался с нашими пожитками, дробовиком и винтовкой, а Макс, взяв мой пистолет, налегке двинулся за «языком».
Ждать мне пришлось минут двадцать, а затем он вернулся, ведя перед собой пленника и неся на плече его винтовку — модифицированную М39 с большим оптическим прицелом.
— Есть проблема, — сказал Макс. — Он по-немецки говорит, а по-английски — ни уха ни рыла.
Я кивнул:
— Угу. Фридрих Бунстер, он же «мюнхенский стрелок». Палил из окна по проезжающим автомобилям. Владеет только родным.
—
— Так ты еще и по-немецки горазд, Профессор…
— Я говорю на двадцати шести языках, помимо двух родных.
— Охренеть…
Я велел Максу посадить Бунстера на землю возле дерева, сам сел на поваленный ствол и приступил к допросу, переводя Максу и таким образом создавая впечатление, что допрашивает Макс, а я только переводчик. Вскоре я уже знал, что Шрайвер стал единоличным «пиратским капитаном»: Бергофф был зарезан ночью, ван Грааф обвинил Шрайвера и дело закончилось поединком на ножах. Шрайвер победил, заработав больше ста очков и пару легких ран, а затем принялся укреплять свою власть и дисциплину.
Одним из ноу-хау Шрайвера стало решение «женского вопроса». В лагере пиратов оказалось, не считая суперзвезды Острова Ильзы фон Айзенштайн, всего две женщины, причем обе принадлежали покойным главарям, и из-за них ранее уже лилась кровь. Шрайвер не стал присваивать обеих на правах главаря, а установил определенный порядок, при котором каждый «пират» получал доступ к телу одной из них, которая постарше и попроще, примерно раз в месяц, если не имел никаких выговоров и взысканий. При активной и добросовестной «службе» это могло происходить и чаще. Верхушка же, включая самого Шрайвера, пользовалась второй девицей, молоденькой и куда более «товарной» на вид докторшей-азиаткой, которая заработала четыре электрических стула, травя своих пациенток ради их наследства. За особые заслуги рядовые «пираты» могли получать в награду и докторшу тоже.
Эта система неожиданно принесла Шрайверу авторитет и крепкую власть. Нечастый, но стабильный и безопасный «доступ к телу» оказался той «морковкой», за которую «пираты» признали главенство нового «капитана» и отказались от дальнейших кровавых переделов власти и благ, сулящих больше ништяков ценой высочайшего риска. Утвердилось некое равенство, чем в свое время славились обычные пираты.
— М-да, — подытожил Макс, когда я пересказал ему итоги допроса. — Гнуснее и не придумать… Хотя кто я такой, чтобы судить…
