И он наконец успокаивается.
Я обхожу надгробие по периметру, как будто это мой замок, а я его страж.
Замок.
Темнеет.
И становится холодно.
Освещение собора выключают. Огни Глазго тоже постепенно гаснут.
Я потираю ладони. Растираю ноги. Прячу ладони под мышки. Под мышками тепло сохраняется дольше — этому я научилась в пустыне.
Надо сконцентрироваться.
Думаю о цветущем дереве у входа в некрополь. Мысленно представляю бледно-розовые лепестки. Интересно, почему вишня цвела, сейчас ведь не весна?
Говорю вслух:
— Мир прекрасен, папа.
Устала. Сажусь на край надгробия Колина. Сидеть неудобно, потому что облокотиться не на что. Ложусь на минутку ближе к резному краю надгробия. Но кладбище еще не спит. Наверное, люди продолжают прибывать.
Нельзя спать.
Смотрю на небо. Это так странно — небо уже должно быть черным, но оно синее. Не на все сто, но все же синее. А вот памятники черные. Такое чувство, словно они склонились надо мной и, как бахрома, ограничивают вид на небо. Кажется даже, что один из них вот-вот на меня свалится.
Это — башня.
Черная башня с зубчатыми бойницами. Она похожа на перечницу. А еще похожа на башню в центре Замка. Такое впечатление, будто я прорвалась сквозь все стены и сломала все замки, которые хранили мои страхи, и оказалась внутри самого главного.
И как всегда, оказавшись у запертой на замок главной двери в центре Замка, я слышу что-то похожее на тихий крик.
Хотя, возможно, это тихо позвякивают маленькие серебряные монеты.
И вот, когда башня нависает надо мной, появляются женщины. Две женщины, пять, десять. Высокие темнокожие женщины в оранжевых платках. Платки тускло-оранжевые, яркие, однотонные и с узорами. И все украшены серебряными монетами. Оранжевые руки с серебряными кольцами на пальцах тянутся ко мне, даже не ко мне, а к мальчику, и звон становится громче. Как много рук, и все звенят. Две, четыре, шесть. Они тянутся к спящему мальчику. Поднимают его и тащат от меня в темно-синюю ночь.
А потом кто-то кричит.
По-настоящему кричит. Громко.
Но это не те женщины.
Это — я.
Крик вырывается у меня изо рта. И я просыпаюсь от собственного крика. Я открываю глаза. Я спала, и мне приснились женщины в оранжевых платках с серебряными монетами.
Но мальчик исчез не во сне. Его нет рядом со мной.
Я сажусь. Но я не кричу, крик тоже был во сне. Это хорошо, потому что кричать — глупо.
Да и объяснение исчезновения мальчика может быть вполне невинным.
Например, он мог отойти, чтобы облегчиться. Как Мохаммед в ту ночь в пустыне. Такое вполне вероятно.
Вот только я его не вижу.
Хотя, если бы мне захотелось пописать, я бы зашла за какое-нибудь надгробие. Это нормально.
Встаю и зову мальчика:
— Мо, Мо.
Но это тоже глупо. Его ведь не Мо зовут. Но как еще мне его звать? К тому же он легко узнает мой голос и придет ко мне.
— Мо!
Ничего.
— Мо!
Ничего.
Где искать? На кладбище темно и при этом полно людей.
Надо оставаться на месте. Он вернется. Конечно, он вернется. Он ведь знает, куда нужно возвращаться.
Ко мне.
В башню-перечницу.
На могилу Колина Данлопа из Толкросса.
Если только он все запомнил. А он не все запомнил. Запомнил, но не то, что надо.
Но его не могли забрать.
Нет. Это какой-то дурной сон. Если бы мальчика забрали против его воли, он бы закричал. Я бы что-то услышала. Не услышала, так почувствовала бы.
Значит, он не пропал.
Он не мог пропасть.
— Мо!
Теперь я кричу. А если его никто не уводил? Если он ушел сам? Просто потому, что мимо прошла та высокая женщина в оранжевом платке? Она протянула руку, и мальчик ее взял. Тихо и покорно. Ушел, даже не оглянувшись.
Нет. Только не ночью. Никто не станет ходить и искать по ночам. Ночью трудно что-то найти. Ночью легко потеряться.
— Мо!
Замечаю в темноте какое-то движение. Кто-то или что-то приближается ко мне. Оно маленькое и в белом покрывале. Как привидение. Ребенок ростом с мальчика. Накрыт с головой белым одеялом. Вернее, не белым, а бело-розовым, как будто на него осыпались лепестки отцветающей вишни. Фигура приближается, а я не двигаюсь. Не могу даже пошевелиться. Долгое время уходит. Привидение в бело-розовом покрывале делает еще шаг и оказывается в луче лунного света.
Это мальчик.
— Чтоб тебя! — ору я. — Где ты был?
Призрачные лепестки — это обычные шерстяные нитки. Какое-то странное вязаное одеяло белого и розового цвета. Похоже — ручной работы. Человек, который вязал такое одеяло, явно вложил в него свою любовь и тепло. Мальчик закутан в это одеяло. И он улыбается.
— Куда ты пошел среди ночи? — не унимаюсь я.
Мальчик широко открывает глаза, потом открывает рот и достает изо рта белый камешек. Он улыбается, и я снова вижу его сколотый зуб.
— Ты ходил искать себе камешек? — возмущаюсь я. — Ладно. А что это за одеяло?
Из темноты выходит женщина.
— Это я ему дала, — говорит она.
Поверить не могу. Я так сосредоточилась на мальчике, что даже не заметила, что у него за спиной стоит кто-то еще. И естественно, я готова к тому, что на этой женщине будет украшенный серебряными монетами оранжевый платок. Но ничего такого на ней нет.
А есть похожие на паутину черные кружевные митенки.
