– Мне лично такая азаари без надобности, но ущерб от нее грандиозный. – Он покосился на меня подозрительно оценивающе. – Если она тебе действительно так нужна – плати… скажем… Десять тысяч золотом?
А?! Я в шоке взирала на обоих. Десять тысяч? Он смеется?! Данкер никогда не согласится. Но как они смеют, прямо как на базаре…
– По рукам!
Что?! Как и я, Шамраг явно не ожидал подобного ответа и подарил мне долгий задумчивый взгляд.
– Договоренность достигнута. Выкуп будет уплачен, – возвестил судья.
Толпа радостно загалдела. Значит… вот так эта история закончится? Фрэнки казнят, меня, если переживу воленстирский допрос, вернут в Регестор. Ладно бы брата удалось спасти. А так… это горькое, обидное поражение.
А всего-то надо было вовремя уйти через подвал!
– Если более никто не…
Я отпрянула назад быстрее, чем сообразила, какая же я неблагодарная и как близко находилась от собственного спасения!
– …желает выдвинуть обвинений…
Только легионер успел среагировать, поддержал меня за плечо, не позволил осесть на настил. Данкер с Шамрагом пожимали друг другу руки и не видели. А я… Я видела. ЕГО!
А вот теперь точно все.
Совсем все.
Реальность пошла незримыми трещинами, начала рассыпаться.
– Я ЖЕЛАЮ! – яростно гаркнул Тарэзэс.
Жалкие крохи моей выдержки обращались в прах под его пронзительным, испепеляющим взором. Люди в ужасе расступались перед мерзавцем, повсюду раздавались возмущенные женские возгласы, испуганные аханья. Я же смотрела на него не дыша, и в обреченном уме водили хоровод две неуместные мысли: «Как он так проворно вылез из контейнера?» и «Почему у меня сегодня такой неудачный день?»
Злющий-презлющий Бадд Тарэзэс приближался к платформе, припадая на одну ногу, весь в красно-белой пыли, запекшейся крови, патлы его болтались грязными сосульками, а спина ссутулилась пуще прежнего.
Он меня убьет. С особой жестокостью. Он же садист.
Краем глаза я заметила, как вытянулось лицо Шамрага, оборвавшего разговор с Данкером на полуслове.
Идиотка… Если бы не Карла тогда…
Тяжело дыша, мерзавец влез на помост.
– Я, Бадд Тарэзэс, управляющий кластером Харват, – рычал он сквозь плотно стиснутые зубы, – обвиняю эту регесторскую тварь в покушении на мою жизнь!
Ропот прокатился по площади, но народные волнения быстро пресек распорядитель в белом привычным властным жестом.
– Я обвиняю ее в причинении тяжкого вреда здоровью моих телохранителей, один из которых в критическом состоянии! Обвиняю в неуважении, нарушении традиций Воленстира и неоднократном оскорблении царства за его пределами в присутствии многих свидетелей! – Он уставился на меня и торжественно выплюнул: – И требую у суда безоговорочно передать ее жизнь мне!
Зрители засвистели, женщины обвиняли Тарэзэса в голословности. Кому-то сделалось дурно, но до меня все звуки доносились словно издалека, и слышала я только глухой грохот пульса в ушах, отсчитывавший, сколько мне осталось жить.
– Принимается, – подал голос распорядитель.
Шамраг теперь смотрел на меня по-новому и скептически хмурился, сомневался, наверное, что я способна на все эти злодеяния.
– Откуда ты его знаешь?! – не унимался Данкер. – Отвечай, Келерой! Откуда ты с ним знакома?!
Дождавшись относительной тишины, главный специалист по лжи обернулся ко мне:
– Ты признаешь обвинения?
В пекло этого механического урода! Терять все равно уже нечего!
– Нет! – дернулась я вперед в последнем отчаянном порыве, с вызовом поглядела на волосатого недобитка, ощерилась, как кошка, которой прищемили хвост. – И да-а-а! Я хотела убить этого садиста! Потому что защищалась! Он пытался похитить меня! Дважды! Первый раз, когда спутал с моей студенткой – неделю назад, ночью, на площади у акведуков! Я сама видела, как его люди затащили несчастную в кусты, а чтобы скрыть свое деяние, этот мерзавец изнасиловал ее и стер память!
Вряд ли зеваки поняли мою пламенную речь на регесторском, зато ее оценил Тарэзэс.
– Клевета! – выкрикнул он. – И в клевете я тоже обвиняю эту дрянь! Виола Явель, одна из моих женщин, с радостью и, разумеется, добровольно приняла мое предложение сердца в присутствии своих родственников и моих представителей, о чем составлен соответствующий акт, и я готов предоставить его суду.
Вот сволочь! Добровольно приняла! Ага! Как же! Ублю-у-удок! И на забвение она тоже согласилась добровольно?!
Обложили гады! Кого волнует судьба какой-то иностранки?! Кого волнует справедливость?!
– А я, значит, лгу, да?! То есть в вашем варварском краю нормально угрожать женщинам, провоцировать их, пытаться похитить?! А потом затирать воспоминания?! Удобно устроились!
– Я никогда не пытался ее похитить! – сверкнул глазами Тарэзэс.
