Официально утренние кроссы не включены в распорядок дня, но из обязательного в пору предсезонной тренировки элемента режима они стали для нас такой же привычной частью утреннего туалета, как умывание. Только Жорж Терентьев, вообще не склонный к излишней трате энергии и, как это ни странно для футболиста, ценящий выше всего на свете состояние покоя, не разделяет нашего увлечения кроссами. Вот и сегодня, пересекая бегом поляну, я застаю Жоржа в любимом его положении: лениво развалившись за кустом, чтобы не слишком быть на виду, он дремлет над газетой. Я останавливаюсь, и Жорж, очнувшись от сонливого забытья, взглядом приглашает меня сесть рядом с ним.
— Разморило на солнышке...—Он потягивается и зевает с таким видом, точно целые сутки не смыкал глаз, хотя совсем недавно поднялся с постели после крепкого восьмичасового она. — Читал? — спрашивает он, шелестя газетой.— Не читал? Что же ты... Тут и про тебя есть. Теперь, брат, держись. Для Серба — нож в сердце, если о нем в газете ни полслова, а другого хвалят. Ну, слушай, где это тут? Ага, вот: «...Этот матч был интересен не только тем, что встречались вечные соперники, но и тем еще, что ворота «Монолита» после долголетнего перерыва вновь защищал сильнейший в прошлом вратарь СССР Андрей Балмашев. Ни товарищи Балмашева по команде, ни многочисленные зрители не ошиблись в своих предположениях и надеждах: Балмашев ещё раз подтвердил свою репутацию лучшего вратаря страны и продемонстрировал высокий класс игры...» А вот еще: «...Только грубыми ошибками защиты «Монолита» объясняется то, что Балмашеву пришлось все-таки вынуть из сетки три мяча...» Видал? Еще твое счастье, что Серб в защите не играет...
Я слушаю Жоржа и чувствую, как довольная улыбка растягивает мое лицо. Я очень хочу скрыть ее, но ничего не могу поделать с собой. Беру из рук Жоржа газету и внимательно, упиваясь каждым словом. перечитываю отчет. Давненько, если не считать двух заметок в армейской газете, не писали обо мне в таком вот духе: «...доказал свою репутацию», «...продемонстрировал высокий класс». У меня мелькает мысль, что хорошо бы разыскать дома альбом, куда я вклеивал когда-то все газетные и журнальные статьи и заметки, в которых упоминалось мое имя (последняя заметка датирована, кажется, 17 июня 1941 года), и открыть его на новой странице, и вывести тушью «1946», и рядом с пожелтевшими от времени вырезками поместить вот эту, свежую, пахнущую еще типографской краской за подписью — кого? — Л. Алфимова.
— Кто это — Алфимов? — спрашиваю я.
— Есть такой, — отзывается Жорж, подмигивая мне. — Ты. я вижу, до того увлекся, что самого смешного не заметил. Дай-ка сюда. Ну, вот же — о Мыльникове: «...ответный мяч в ворота «Выстрела» отличным ударом забил футболист Мыльников...» Здорово, а? Как ты думаешь, почему он догадался, что Мыльников футболист?
Жорж хохочет, но я не поддерживаю его. Не могу же я смеяться над человеком, который так лестно отзывается обо мне.
— Ты уже бегал?— спрашиваю я. Жорж воровато отводит глаза.
— Размялся немножко,— говорит он зевая. — Пойдем завтракать что ли? Погодка-то хороша, а?
Погода и в самом деле великолепная. Солнце начинает припекать, небо становится дымным от жары, а в лесу воздух прозрачный, не душный — и шагать, и разговаривать, и думать легко.
За завтраком мы не говорим о вчерашнем матче. Даже Серб, и тот не пристает к Жоржу с обычными своими попреками: «Почему не бил?», или «Почему не отдал?». Хорошее утро настроило его на мирный лад. Он с аппетитом уничтожает яичницу и изредка только вставляет свои замечания в общий разговор, который вертится вокруг стихотворных упражнений Игоря Беспрозванного.
— Игорек,— говорит Жорж,— ты бы в газету стихи свои пристроил, а? Вот Глассон приедет сегодня, давай ему сунем. Отдаст куда-нибудь.
— Куда он отдаст? — смущенно бормочет Игорь.
— Ну, в журнал, что-ли. Или в газету. Вот эти, как там у тебя — «Центр нападения»...
Удар, еще удар! И, словно птица,
Несется мяч стремительно в ворота.
И не прервать теперь его полета.
И вот на башне, на восточной — единица!
Игорь— в прошлом неудавшийся правый край. И хотя он уже восемь лет подряд играет в защите, но сердце его осталось там, впереди, у ворот противника, и стихи свои он посвящает только форвардам.
Ребятам стихи нравятся. Сербу— тоже. Но он считает все-таки своим долгом задеть мимоходом Жоржа.
— Ты-то, художник, чего стараешься? Это же стихи о хорошем центрфорварде, а не о бездельнике инсайде.
— О хорошем центрфорварде. Это ты верно заметил,— немедленно парирует Жорж, делая ударение на слове «хорошем».
Серб открывает рот, чтобы ответить, и, кажется, быть нам сейчас секундантами традиционной словесной дуэли, но резкие автомобильные гудки за окном отвлекают внимание Серба.
— Гости,— выглянув в окно, кричит Никита Колмаков. — Глассон и Семен Ефимыч с Галкой, ну, конечно. Ну, ребята, пожалуйте на расправу. Хозяин идет.