— У королевы Марго, — быстро вставляет Серб. — Знаешь, как у них там во дворцах друг друга кроют. Монархи!
Слова Серба встречаются общим хохотом, только Мыльников еще ниже опускает голову.
— И вот (Семен Ефимыч подавляет улыбку), если бы меня попросили ответить на этот вопрос, я ответил бы так: виноват не только Павел Матвеевич. Виноват, на мой взгляд, и товарищ Сербин (Серб возмущенно вскакивает со стула)... Садитесь. Виноват товарищ Ватников, виноваты все остальные игроки. Они обязаны были следить не только за тем, как Мыльников пасует и бьет по воротам, но и как он ведет себя в общежитии, в быту, чем занимается, чем интересуется. И ведь Мыльников, насколько я знаю, не только мастер спорта. Мыльников еще и комсомолец. Может быть, он забыл об этом? Тогда мы попросим комсомольскую организацию напомнить ему. Обязательно попросим.
Семен Ефимыч делает небольшую паузу.
— Тут мы советовались предварительно, и были предложения лишить Мыльникова права участвовать в нескольких играх первенства. Я думаю, что это неправильно. Футбол для Мыльникова не сладкое блюдо, без которого оставляют непослушного мальчика. По-моему, нам совсем необязательно делать, что называется, оргвыводы... А теперь, может быть, Мыльников хочет что-нибудь сказать?
— Я бы хотел сначала, если позволите...
Кравченко? Ему-то что надо?
— Пожалуйста...
— Мне бы хотелось знать поточнее, — медленно говорит Кравченко, — по какому поводу Ватников сделал ему замечание.
— Это ничего не меняет,— вмешиваюсь я. — Что бы он ему ни сказал, Мыльников не имел права так отвечать.
В сущности, мне и самому интересно узнать, в чем именно провинился Мыльников, но мне также хочется, чтобы собрание кончилось поскорее — я все время помню, что меня ждет Люся.
— Не спорю, — упрямо говорит Кравченко. — Но мне все же хотелось бы услышать. Если руководство команды не считает возможным обнародовать эту тайну, тогда я снимаю вопрос.
— Не говорите ерунду, Кравченко, — сердится Семен Ефимыч. — Какая может быть тайна! Пожалуйста, Николай Андреевич, вам слово.
Ватников коротко излагает существо дела: по его мнению, Мыльников играл слишком осторожно, вяло, пожалуй, даже трусовато, и он предложил ему действовать энергичнее. Он так и сказал ему: «Энергичней, энергичней, Гриша». Мыльников огрызнулся, и Ватников снова повторил: «Иди вперед!». Мыльников ответил руганью, и тогда Ватников приказал ему уйти с поля. Вот и все.
— Вы удовлетворены? — спрашивает Семен Ефимыч и, не дожидаясь ответа Кравченко, вдруг обращается ко мне: — Вот вы, Балмашев, — недавний солдат, фронтовик, скажите, как у вас, на фронте, решили бы это дело. Я конечно, имею в виду солдатский коллектив, — поспешно добавляет он, — потому что командование, несомненно, располагало своими, достаточно эффективными средствами воздействия.
— На фронте? — Я почему-то встаю, будто вновь на мне солдатская форма и будто ко мне обращается офицер. — На фронте? Что ж, на фронте... Был у нас такой заносчивый мальчик: наградили его за танковый десант орденом, в армейской газете портрет поместили — ну, и занесся парень, решил, что он кругом первый и никто ему не указ. Ну, быстро привели в чувство; понял, что на войне нельзя одному, один — пропадешь.
Я внезапно умолкаю, потому что на лице Семена Ефимыча, слушающего меня со вниманием, мне чудится легкая ирония, не очень даже тщательно скрытая улыбка, недоговоренный вопрос, словно он не без умысла, не потому только, что я фронтовик, обратился ко мне и словно он не успел или не захотел досказать еще что-то, быть может, не имеющее прямого отношения к тому, что здесь обсуждают, но не менее важное. Я чувствую, что невольно краснею, и, понимая, что смущение мое может быть истолковано ребятами неправильно, тушуюсь еще больше и, так и не прибавив ни одного слова, в полном замешательстве сажусь на свое место.
— Хорошие слова, — говорит Семен Ефимыч. — Все за одного, один за всех — так ведь это понимать надо, правда? Думается, что это заповедь не только фронтовая, но и всех нас с вами... — он обводит рукой вокруг... — советских спортсменов, советских людей вообще.
— И вот потому-то, — опять начинает Кравченко, — вот потому-то я и считаю, что ставить Мыльникова на следующую игру не следует. Мыльников сам противопоставил себя коллективу. Поглядим — кто сильнее.
— Ну, что ж...— Семен Ефимыч одобрительно кивает головой.— Ну, что ж. Надо только помнить, Кравченко, что вопрос состава команды решает не собрание, а тренер. А Мыльников все-таки скажет нам что-нибудь?
Мыльников долго собирается с ответом.
— Я делал всё, что мог, — говорит он сдавленным голосом.
— Здесь не идет речь о том, что вы делали и как вы делали, — резко говорит Семен Ефимыч. — Об этом разговор будет завтра, на разборе. Здесь речь идет о том, уяснили ли вы себе сущность своего безобразного поступка и как вы намереваетесь поступать дальше. Вот о чем здесь идет речь.
Мыльников молчит. Семен Ефимыч минуту выжидает.
— У вас есть что-нибудь, Николай Андреевич?
— Нет. Я думаю, на этом мы и закончим, — отвечает Ватников.