Как водится в таких случаях, я стал вспоминать, что она мне говорила и что я ей отвечал, и старался представить себе, какое у нее было выражение лица, когда она меня слушала, и как сам я выглядел в это время, и так, перебирая в памяти фразы, которыми мы обменивались, и уже заранее обдумывая, что я скажу ей при нашей будущей встрече на центре поля (это, разумеется, будет нечто тонкое и остроумное), я ощутил внезапное беспокойство, и меня охватило сомнение: а не напрасно ли я так уверен в своей незаменимости, и не решит ли, чего доброго, Павел Матвеевич поставить на эту игру Кравченко? Не знаю почему, но возможность такого конфуза показалась мне вдруг очень реальной, и как ни старался я успокоить себя, как ни призывал на помощь всю свою самоуверенность. но фантазия моя против воли работала теперь в другом направлении, и я представлял себе уже не свидание наше в центре поля и не то, как я принимаю от Люси цветы, а то, как она, не видя меня в составе команды, топчется в растерянности у выхода на поле, не зная, то ли отдать букет Кравченко или Ватникову, то ли вообще никому не отдавать, а я в это время плетусь по кромке поля дорогой запасных, и зрители провожают меня недоуменными взглядами. А потом я гляжу на спину Кравченко и на игру сквозь сетку ворот и через полтора часа возвращаюсь в раздевалку, так и не прикоснувшись ни разу к мячу.
Вот о чем раздумывал я, возвращаясь домой со станции, а на завтра нашелся еще повод, увеличивший мое беспокойство: в «Вечорке» на четвертой странице были помещены два снимка — «С поля битвы — на поле стадиона!» На левом снимке я был изображен в военной форме при всех орденах и медалях, а на правом, рядом с Ватниковым в центре поля,— улыбка во все лицо, в руках огромный букет цветов... А потом Картуз, ездивший по делам в город, сказал мне, что почти на всех уличных щитах, где вывешена «Вечорка», вырезаны куски с моими портретами. И хотя я и раньше знал, что мальчишки безжалостно кромсают все газеты, в которых есть что-нибудь о футболе, но все-таки сообщение Картуза должно было бы быть мне приятно, и будь мое настроение иным, я, наверно, не смог бы скрыть своего удовлетворения, так же, как не смог скрыть его накануне, когда Жорж читал мне выдержки из отчета Алфимова. Но на этот раз ни сообщение Картуза, ни сами портреты нисколько меня не порадовали. Хорошо я буду выглядеть после этих портретов на скамье запасных! Что и говорить — в самый раз угадали газетчики со своей рекламой, будь она неладна.
Но больше всего обескураживала меня та энергия, с которой тренировался в эти дни Кравченко. Даже Серб, которому вообще трудно угодить, сказал про него с уважением: «Вот трудится парень!». Конечно, если бы я заставил себя трезво взглянуть на вещи, то понял бы, что ничего в этом не было необычайного, потому что Кравченко трудился так всегда, и я не раз прежде обращал внимание на то, как преображается он на тренировках, и удивлялся тому скрытому запасу энергии, спортивного темперамента и работоспособности, которые таились в нем за внешне спокойными и медлительными повадками. Кравченко никогда не тренировался с холодком, с видом мученика, отбывающего повинность. Ему не надо было как это обычно делает Жорж, подчеркивать свою старательность, чтобы ублажить тренера и отвлечь от себя его внимание. Признаюсь, что я и сам иногда плутовал: получишь десять упражнений на гибкость, шесть сделаешь на совесть, а четыре кое-как, лишь бы отделаться. Кравченко — не то: он все десять раз будет гнуться и ломаться с таким остервенением, что иной раз подумаешь: десятое сделает и не встанет, сил не хватит на ноги подняться. Ничего подобного — вскочит, и, глядишь, следующее упражнение выходит у него ничуть не хуже, и он еще, закончив обязательную часть урока и отдохнув немного, примется изобретать что-то свое, особенное, что-то такое, что может помочь ему, как он, очевидно, полагал, добиться лучшей прыгучести или более надежной хватки мяча, или большей точности глазомера. И хотя внешне я относился к его бесконечным экспериментам со снисходительной иронией человека, которому всё, к чему так стремится соперник, далось гораздо проще и легче и которому не пришлось вот так, годами, по каплям нацеживать свое мастерство, но все-таки упорство и настойчивость Кравченко не могли не вызывать уважения, и я порой ловил себя на том, что почти восхищаюсь им.