Я сидел за одним столиком с Ватниковым и Жоржем и, хотя делал вид, что молча участвую в беседе, и даже иногда через силу выдавливал на своем лице некое подобие улыбки, но на душе у меня было невесело. Я еще не понимал в то утро, что дурное настроение, с которым я поднялся с постели, объяснялось не бессонницей, а тем, что я смутно осознавал свою неправоту во вчерашней стычке с Кравченко и стыдился тона, каким разговаривал с ним, высокомерного, заносчивого топа, которого я терпеть не могу в других и которого сам не простил бы, пожалуй, никому. Но тогда это ощущение своей вины было слишком неясным, а голос оскорбленного самолюбия слишком сильным, чтобы я мог подавить в себе раздражение и тем более разобраться в том, откуда оно происходит. К тому же не был еще определен состав команды на завтрашнюю игру, и мне очень легко и удобно было оправдывать себя тем, что мое нынешнее положение вратаря «№ 2», вратаря в запасе (а в том, что я уже запасной, я больше не сомневался), дает мне в течение какого-то времени, потребного для того, чтобы примириться с этим новым положением, право на известную несдержанность.
Но странное дело, когда через пару часов я услышал слова Павла Матвеевича: «В воротах, как и в прошлый раз, Балмашев», произнесенные таким тоном, как будто это само собой предполагалось, и говорит он это больше для проформы. я не почувствовал никакого облегчения. Многодневные волнения и тревоги по поводу того, поставят или не поставят меня на игру с южанами, не только не казались мне теперь преувеличенными, но, наоборот, вызывали острый стыд и досаду на себя. Ах, скажите — разволновался, скажите — забеспокоился: первый выход на поле под аплодисменты зрителей вспомнил, как же! Портреты в «Вечорке» раздразнили, ну еще бы! Судьба персонального букета, что обещан тебе, дурню, некоей девушкой в светлошоколадном костюме, покоя не давала, не так ли? Аплодисменты, портреты, цветы — ну разве можно после всего этого смириться с мыслью, что завтра в воротах «Монолита» вместо зеленого свитера Балмашева будет мелькать черный — Кравченко?
— Элиава почти всегда завязывает комбинации с центра поля,— продолжает говорить Павел Матвеевич, — но это не значит, что Ватников должен тянуться за ним. Он уступает Элиаве в скорости, и если Элиаве удастся выйти вперед, то Ватников его не достанет. Значит, Ватникову необходимо держать зону у своих ворот, а в центре поля Элиаве будет мешать Мыльников.
Мыльников, Мыльников... Добился-таки парень своего, поставили на игру. Ишь, как слушает внимательно, — словно не на матч футбольный, а на боевую операцию задание получает. И не глуп ведь малый и находчив: взял на себя вместо Кравченко роль моего оппонента и так отбрил, что я и не нашелся, что ответить. Эх, нехорошо всё это получилось: мало того, что я с Кравченко по-дурному сцепился, так тут еще и Мыльников подвернулся, и Игорь Беспрозванный стоял здесь же. Ну, Кравченко и Мыльников, положим, будут молчать. Кравченко — из самолюбия хотя бы, не желая, чтобы кто-либо подумал, что он жалуется и ищет защиты от меня, да и по характеру своему он, видать, не сплетник. А Мыльников — что ж, не настолько он еще сблизился с ребятами, чтобы быть уверенным, что рассказ о том, как он срезал зарвавшегося Балмашева, поможет ему восстановить репутацию. Только вот Игорь как? И еще Павел Матвеевич. Он ведь был неподалеку и слышал, наверно, всю нашу перепалку, и все-таки не вмешался.
Стычка моя с Кравченко произошла на тренировке. Пятерка форвардов, вооруженных пятью мячами, десять минут подряд бомбардировала мои ворота. Я весь взмок, отражая удары. Форварды располагались полукругом и били они по команде Кравченко, а тот хлопал в ладоши, примерно через каждые 2-3 секунды: р-раз, и мяч слева идет в правый верхний угол, еще хлопок, и мяч направлен из центра, по низу, еще, и Картуз шлет «вертуна» справа.
Осложнялось это еще и тем, что я не знал заранее порядка, в котором мячи будут итти на ворота, об этом форварды уславливались сами. Тут только и успевай падать, вскакивать, прыгать, снова вскакивать и снова падать, и все время следить за форвардами, и угадывать, чья очередь сейчас бить.
Такая тренировка не была для меня новинкой. Я еще до войны славился тем, что успевал отражать при «обстрелах» по меньшей мере три, чаще четыре, а иногда и все пять ударов. Ничего удивительного не было и в том, что именно Кравченко подавал хлопками сигналы форвардам: Павел Матвеевич не мог поспеть всюду, и вратарям нередко приходилось самим заниматься друг с другом. Но на этот раз у меня, как говорится, не шло: я никак не мог приноровиться к «вертунам», нервничал, пропускал по три, а то и по четыре мяча, и мне уже начинало казаться, что Кравченко намеренно уменьшает интервалы между хлопками, чтобы замотать меня вконец — глядите, мол. куда он годится, — и я не мог равнодушно смотреть, как он, улыбаясь, говорил что-то Сербу, и тот тоже посмеивался в ответ.