Пропустив под собой еще одного «вертуна» и не пытаясь взять следующий мяч, шедший от Серба, я снял перчатки и сказал нарочито громким голосом:
— Ну, хватит! Это. кажется, тренировка, а не спектакль театра Сатиры. С меня довольно.
И сознавая, что поступаю по-мальчишески, вышел из ворот.
— Из этого парня самолюбие хлещет через край, как пена из пивной кружки,— сострил Жорж, и ребята засмеялись, и Кравченко, как мне показалось, громче всех. — Становись-ка, Владик, на его место.
Я шел не торопясь, краем поля, и украдкой наблюдал за Кравченко и совершенно непроизвольно, импульсивно, повторял все его движения: вот он резко выбросил тело вверх, в угол ворот, и корпус мой легким покачиванием отозвался на этот бросок; вот он схватил мяч и, прижав его к животу, упал, сложившись вдвое, и я почувствовал, как руки мои потянулись вперед, словно им очень захотелось сделать то же самое.
— А хорош! — машинально отметил я про себя, и эта мысленная оценка Кравченко напомнила мне, как месяц назад на сборе, когда Кравченко защищал наши ворота в одном из тренировочных матчей, я подумал, но только вслух, то же самое, и Павел Матвеевич, сидевший рядом со мной, сказал: «Согласен, но как ты определил это, объясни пожалуйста; ведь играют только пять минут, и Кравченко ни разу не пришлось еще дотронуться до мяча».—«Понимаешь,— сказал я, — понимаешь, он правильно всё делает». Это было все, что я мог ответить тогда, и больше мы уже не говорили об этом, но я знал, что мой вратарский глаз не обманул меня. Мне не нужно было ожидать, когда Кравченко прикоснется к мячу, чтобы составить себе мнение о нем. Я видел, как он перемещается в воротах без мяча, и этого мне было совершенно достаточно.
Плассировка Кравченко была безупречной, а однажды вышло так, что мяч шел на ворота навесной передачей с края, и я, сидя на трибуне, невольно дернулся вправо и судорожно шаркнул ногой, и прежде чем успел сообразить, что мое невольное движение означает, что вратарю нужно переместиться правее, Кравченко сделал именно такой шаг вправо. Вот тогда-то я и сказал, вернее, подумал вслух: «А хорош!»
Но это было месяц назад, на юге, а теперь, поймав себя снова на этой мысли, я рассердился и, не оборачиваясь больше, зашагал по беговой дорожке на противоположную сторону поля.
Потолкавшись несколько минут без дела, я отыскал Игоря Беспрозванного и попросил его поработать со мной на одиннадцатиметровых. Игорь охотно согласился, однако после первых его ударов я понял, что выбор мой оказался неудачным. Бил Игорь сильно и сравнительно точно, но не резко и, кроме того, ему не хватало того умения бить с едва заметной паузой, с четвертьсекундной задержкой перед самым прикосновением к мячу, каким в совершенстве владел Маркин.
— Ну, ладно, Игорь,— сказал я, дав ему пробить еще раз и убедившись окончательно в бесцельности такой тренировки.— С тобой, я вижу, каши не сваришь, даром, что форвардом был.
И вот тут-то и появился Кравченко. Пришел он, должно быть, с самыми добрыми намерениями: выяснить, на что я обиделся, и найти пути к примирению. Но у меня его появление вызвало совсем не те чувства, на которые он, наверно, рассчитывал.
— Дюша,— начал он самым веселым и дружеским тоном,— ты бы с Мылом на одиннадцатиметровых поработал, право. Это и тебе лучше, и ему на пользу. Практика все-таки.
Я хмуро взглянул на Мыльникова, которого Кравченко притащил с собой, но промолчал.
— Нет, в самом деле,— не дождавшись ответа, продолжал Кравченко.— Ты ведь тогда рассчитал правильно, но не сделал поправки на паузу. Понимаешь...— для выразительности он прищелкнул пальцами,— Понимаешь, ты с броском поспешил. А то мог бы взять.
Он говорил теперь торопливо, опасаясь, вероятно, что я уйду, не дослушав его. Но я и так почти не слушал. Вернее, слушал, но не вдумывался в то, что он говорил. Я понял только, что он чуть ли не упрекает меня за тот, Мариинский, пенальти.
— Интересно,— сказал я высокомерно,— интересно было бы посмотреть, как бы ты его взял.
— Я бы не взял,— возразил Кравченко серьезно.— Я знаю, что я бы не взял. И никто бы, наверно, не взял. Но ты мог бы взять.
Это был, в сущности, комплимент, но комплимент, звучавший как обвинение, а фраза «мог бы взять» чуть ли не требовала от меня признания какой-то ошибки, своего несовершенства, и это-то меня окончательно обозлило.
— Да ты что меня учишь?— заговорил я быстро.— Ты что, тренер мой что ли? Мировой футбольный авторитет? Да я когда за сборную играл, ты еще на стадион через забор зайцем лазил, чтобы на меня посмотреть...
— И я тоже лазил,— сказал вдруг Мыльников с самым серьезным видом, и Кравченко, так и не успев на меня обидеться, засмеялся. Ну и смешным же я выглядел, наверно, в своей петушиной гордости.
— Ладно, Мыло, ты не вмешивайся, мне и самому ясно, что к чему. Не подошел Балмашев в основной состав — переведите в дубль, слова не скажу. Совсем не годится — исключите из команды, место он себе как-нибудь найдет. Но штучки эти бросьте.