Какие штучки я имел в виду, мне самому не было ясно. Но видно так устроен человек, что все, что он говорит в состоянии запальчивости, кажется ему неоспоримым и справедливым, и только потом, когда он остывает, ему его же собственные слова начинают рисоваться совсем в ином свете. Мыльников усмехнулся:
— Эге-ге, как заговорил-то, а! Уж не ты ли, интересно, и был тот самый парень, которого у вас на фронте солдаты вразумляли, чтобы не очень заносился?
Секунду мы смотрели друг другу в глаза — я в замешательстве, не умея скрыть свою растерянность, он — вызывающе улыбаясь, всем своим видом показывая, что нисколько не жалеет о сказанном и что у него в запасе есть еще кое-что на тот случай, если я вдруг взорвусь и перейду в контратаку. Но где уж мне было взрываться. Я только и смог заставить себя принужденно усмехнуться, а потом отвел глаза, и после короткого колебания, так и не сказав больше ни слова, пошел прочь.
Heт, я не был обижен и рассержен на Мыльникова. Он был виновен лишь в том, что напомнил мне воскресное собрание в павильоне, и обращенный ко мне вопрос Семена Ефимовича, и выражение его лица, показавшееся мне тогда странным, как будто он хотел взглядом объяснить мне то, что не пожелал договорить вслух, и мой ответ, и невольное смущение, точно я был уличен в чем-то. Не был ли вопрос его намеком, не означал ли чуть иронический прищур глаз, что он знает обо мне больше, чем я думаю, и не одобряет меня, и считает, что я в своей надменной самоуверенности «вратаря №1» недалеко ушел от мальчишеской заносчивости Мыльникова?
Да, так оно, конечно, и было, не зря я сразу почувствовал, что не по прихоти или причуде своей, не потому только, что Балмашев — единственный тут фронтовик, он попросил меня вдруг высказать свое мнение. И не его вина, что я не понял этого, все и тогда было достаточно ясно. Просто Семен Ефимович считал меня более тонким человеком, чем я есть на самом деле, вот и все...
Но правильно ли было замечание Кравченко насчет Мариинского пенальти?— Вот над чем мне стоит всерьез подумать. Конечно, я и без него знал, что неудача моя заключалась в излишней поспешности. Но почему я поспешил? «Никто бы не взял, но ты бы мог взять!»—так, кажется, сказал Кравченко. Да, было время, когда пенальтисты «Выстрела» (да и не только «Выстрела»), отделенные от ворот «Монолита» одиннадцатью метрами свободного пространства и лежащим на белом меловом пятне мячом, нервничали перед ударом больше, чем вратарь «Монолита», потому что вратарем этим был Балмашев.
Но все это было. А сейчас? Как и отчего получилось, что мозг мой, своевременно приняв сигнал глаза, поторопился, отдавая приказание мускулам? Случайной ли ошибкой в расчете, или естественным, закономерным явлением — пенальти ведь не берутся — было то, что я не попал в ритм удара, не смог ответить паузой на паузу. «Если вы хотите узнать, что такое «чутье мяча», то посмотрите на игру Балмашева, и вы поймете, что «чутье мяча» — это когда форвард еще не знает, куда он ударит, а вратарь уже знает это»,—вот как писали обо мне в свое время, и, чтобы вспомнить эту фразу, мне не надо даже заглядывать в альбом с газетными вырезками. А теперь я утешаю себя тем, что пенальти вообще не берутся.
Кто-то сзади трогает меня за плечо, и я, вздрогнув, оборачиваюсь. Это Жорж...
— В душ?
— Ага.— Я мельчу шаг, чтобы попасть в ногу с Жоржем. Солдатская привычка.
— Ну, что, Дюша, страшновато, а? Как оно выйдет в воскресенье с южанами?
— Вытащим как-нибудь, — отвечаю я уклончиво.
— Вытащим, чорт его задери!— с неожиданным азартом выговаривает Жорж.— Обязаны, вытащим. Но все-таки страшновато, знаешь.
— Ну, Жоржик, если тебя разобрало...— улыбаюсь я.
— А что ж ты думаешь. Может, скажешь, что ты ничего такого не чувствуешь, такого, знаешь, дрожания в коленках? Поверил я тебе, как же. Ух, и бой же будет, Дюша...
— Вот завтра,— говорю я желчно,— объявят состав на игру, тогда и выяснится, стоит ли мне чувствовать это... дрожание. А то, знаешь, зря дрожать не охота.
Я тотчас спохватываюсь. И как она вырвалась у меня, эта нелепая фраза: ведь Жорж может подумать, что я беспокоюсь только о себе, о своем месте в предстоящей игре, а на команду мне наплевать, до команды и до ее победы или поражения мне дела нет. Но и сознавая, какое я должен производить невыгодное впечатление, я все-таки продолжаю повторять упрямо:
— Вот завтра мы и выясним, надо ли дрожать Балмашеву. Завтра и выясним...
И вот наступило завтра, и все выяснилось, но это не принесло Балмашеву никакого успокоения и не улучшило его настроения, потому что оказалось, что есть теперь много другого, что способно волновать Балмашева больше, нежели проблема его участия в матче с «Южной звездой».
Я не ожидал, признаться, что Глассон выполнит свое обещание. Вернее, вовсе забыл об этом. Но он не забыл. Мы как раз кончали обедать, когда Глассон подкатил к крыльцу столовой на «опельке».