Я пребывал в мрачном состоянии духа и попытался было отказаться от поездки, но Глассон набросился на меня с такой яростью, что я был вынужден взять отказ назад, благо была еще одна причина, по которой мне следовало попасть в город.
Мы собрались ехать вчетвером: Глассон, Ватников, Павел Матвеевич и я. Предотъездная суета несколько оживила меня. Собственно, суеты никакой не было, если не считать того, что я, вынуждая Глассона стонать от нетерпения, минут десять ходил вокруг машины и всё никак не мог решиться спросить у Томилина телефон Люси. Простое, кажется, дело — спросить номер телефона, но дурацкая застенчивость останавливала меня. Я набрался было мужества и подозвал Томилина, но когда он подошел и спросил: «Чего тебе?»,— я только и смог выдавить: «Ты разве не едешь с нами?», хотя до этого ни Глассон, ни я сам не приглашали его с собой. Так ничего и не узнав, проклиная свою робость и оставив себе лишь смутную надежду, что Люся все-таки может оказаться на стадионе, я, к великому удовольствию Глассона, уселся, наконец, в машину.
Добравшись до стадиона, мы разделились: Коля Ватников и Павел Матвеевич отправились на трибуны, а меня Глассон потащил с собой в ложу прессы. Меня усадили в первом ряду, у перил, по соседству с неизвестным мне грузным, бритоголовым человеком, который был примечателен главным образом тем, что всё время без умолку разговаривал. Я заметил, однако, что он ни к кому не обращался, а говорил в пространство, точно был твердо убежден в том, что все окружающие жадно ловят каждое его слово. Он долго распространялся по поводу предстоящего матча, и тон его высказываний был таков, будто ему заранее были известны и ход игры и окончательный ее результат.
Позже, приглядевшись к нему внимательнее, я понял, что он принадлежит к тому сорту людей, которые кажутся развязными от своей застенчивости. Я думаю, что, попав первый раз на футбол (а это, по его словам, случилось лет 15 назад), бритоголовый, как это обычно бывает, ровным счетом ничего не понял, но попросить разъяснений у людей сведущих сразу не собрался или почему-либо постеснялся, а потом, нахватавшись специальных терминов и приобретя уже репутацию знатока и ценителя футбола, и подавно стыдился расспрашивать, боясь обнаружить свое невежество. Подобным людям я бы советовал, смирив свою гордость, просидеть полсезона на восточной или западной трибунах вместе с мальчишками. Ручаюсь, что через три месяца они смогут уже неплохо разбираться в тонкостях игры, во всяком случае достаточно неплохо для того, чтобы, рассуждая о ней, не выглядеть смешными.
— Послушайте, Балмашов,—неожиданно обращается ко мне бритоголовый.— Вы завтра играете, надеюсь? С нами можете не секретничать, говорите откровенно.
— А чего тут секретничать,— отзываюсь я.—Я и не собираюсь секретничать. Играю.
— Ну, слава богу...— Бритоголовый вздыхает с таким облегчением, словно всякий иной ответ был бы для него непоправимым ударом.— Поняли, наконец, что этого разиню Кравченко ставить нельзя.
Быть может, неделю тому назад я и клюнул бы на эту соблазнительную приманку. Быть может, я ответил бы ему улыбкой или жестом, и эта улыбка и жест означали бы, что я только из скромности, только потому, что это было бы с моей стороны бестактным, не решаюсь вслух выразить свое согласие с подобным определением. Во всяком случае, я вряд ли вступил бы в спор, а если бы и вступил, то, думаю, возражал бы бритоголовому вяло, больше из приличия. Но теперь...
— Почему же нельзя? И почему именно разиня? — спрашиваю я с раздражением (меня раздражает и апломб бритоголового, и то, что он так неуважительно отзывается о Кравченко, и сама его неуклюжая попытка завязать со мной приятельские отношения при помощи столь грубой лести).
— Ну вот! Как будто вы сами не знаете!
— Не знаю,—говорю я.—Может быть, вы объясните.
— Чего ж тут объяснять?—хорохорится бритоголовый.— Разиня и всё. Репутация такая.
— Ну, это еще надо установить, у кого он заслужил такую репутацию,— говорю я.— Разиня! С этим словечком, знаете ли, надо обращаться осторожнее.
— Ну, хорошо,— отступает бритоголовый.— Может быть, я действительно выразился слишком резко. Но ведь суть не в терминах, а в существе дела...
— А существо-то как раз в том,— подхватываю я,— что вы судите о Кравченко главным образом по аплодисментам, какие ему удается высекать из публики. А такие суждения не всегда верны.
Бритоголовый поглядывает из меня несколько ошарашенно.
— Вот как? По-вашему, вся публика состоит сплошь из профанов?