Ойкнув на высокой ноте, смолкла гитара. Все находившиеся в комнате вскочили с мест, задвигали стульями. Но деваться было некуда, они очутились в мышеловке.
— Кто там ближе… откройте, — потерянно попросила Анка. — Они дверь вышибут…
Как выяснилось позже, сдали подпольных любителей музыки Анкины соседи. Вредная, обозленная на весь мир старушенция и ее сожитель, такой же сварливый старикан, услыхав за стенкой несанкционированное пение, позвонили на 02, и наряд не замедлил явиться. Пожилые кляузники накатали заявление, в котором пространно изложили свои претензии к Анке и ее гостям. «Нарушают покой и общественный порядок… распивают спиртные напитки… дебоширят… ведут асоциальный образ жизни… исполняют вредоносные песенки…» И так далее и тому подобное.
Касаткин надеялся, что милиция ограничится устным предупреждением, ведь ничего из ряда вон выходящего не произошло. Собрались, попели — что такого? Но в отделении, куда доставили всю компанию, сидел наблюдательный и памятливый опер. Он узнал среди задержанных Хряка и еще двоих, которые уже были на дурном счету у правоохранителей. Вероятно, он решил, что в прошлый раз они отделались слишком легко, или у него горел месячный план по раскрываемости. Так или иначе, воспитательной беседой дело не обошлось.
— Статья сто шестьдесят вторая, часть четвертая, — провозгласил опер, подняв указательный палец. — Осуществление предпринимательской деятельности без регистрации либо без специального разрешения. Наказывается лишением свободы на срок до одного года.
— Какое предпринимательство? — вознегодовала Анка. — Мы же ничего не продавали и не покупали!
— Как это — ничего? Вы меня, граждане мазурики, за лопуха не держите. Ловил я уже таких солистов-куплетистов… Деньги за вход на свои концерты берете? Берете. Это и есть незаконное предпринимательство.
— А где доказательства, что кто-то кому-то платил? — дерзнул спросить Касаткин. — Вы это лично видели?
Опер покосился на него.
— Ты кто такой? Этих припоминаю, а тебя нет.
Алексей представился, назвал фамилию-имя-отчество и нынешнее место работы. Опер затянулся «беломориной», выпустил дым ему в лицо. Дал понять, что дискутировать с такими люмпенами — ниже его достоинства. Отчеканил с железом в голосе:
— Заруби себе на носу, зольщик Касаткин: если старший лейтенант Курицын захочет что-то доказать, то старший лейтенант Курицын докажет.
Алексей проследил за его колким взглядом, направленным в сторону двух старшеклассниц, жавшихся в углу милицейского кабинета. Они тоже затесались в число Анкиных слушателей и вместе со всеми были доставлены в отделение. На этих пигалиц и давить не понадобится: пригрози им тюрьмой — в момент расплачутся и подпишут любые показания. Подтвердят, что Анка сотрудничала с немецкой разведкой, а Хряк готовил теракт против Политбюро.
А вот и Хряк. Высунулся из-за спин, прохрипел полупьяно:
— Права и свободы ущемляешь, сатрап? Трепещи! Если ты нас посадишь, завтра миллионы угнетенных поднимут восстание… на первом же столбе тебя вздернут!
Как всегда, взял и все испортил, тупица. Был еще мизерный шанс, что получится уговорить старлея Курицына обойтись малой кровью. Но такой эскапады он стерпеть не мог. Проскрипел, обращаясь не к Хряку, а ко всем сразу:
— В довесок вам статья сто девяносто третья. Угроза в отношении должностного лица. Лишение свободы или исправительные работы на срок до двух лет. И на закуску… — он плотоядно потер руки, — статья семидесятая. Антисоветская агитация и пропаганда. До семи лет с последующей ссылкой.
Повисло гробовое молчание. Курицын насладился произведенным эффектом, вызвал дежурного и приказал отправить задержанных в камеру.
— Измывается, падла, — бормотнул Хряк, идя по коридору под конвоем. — Будет ждать, пока дозреем…
Старшеклассницы, похоже, и так дозрели. Хныкали, просили конвойных отпустить их к маме. Анка цыкнула на них, а потом, в затхлом и грязном обезьяннике, стала подыскивать слова для всеобщего утешения:
— Не пришьет он нам антисоветчину. Подержит и отпустит. Менты — они такие…
Никто не отозвался, каждый думал о своем.
Касаткин попал в милицию второй раз в жизни. И если тогда, после инцидента у «Сайгона», его признали потерпевшим и быстро отпустили, то сейчас он волею оперуполномоченного Курицына был отнесен к разряду правонарушителей, а это грозило наказанием.
Сказать, что положение, в которое он угодил, его не тревожило, было бы неправдой. Тревожило. Но не до такой степени, чтобы впадать из-за этого в ипохондрию или поднимать рев, как эти дурочки с косичками. Он и так дискредитировал себя, попал в опалу, расстался со спортом. Надо оценивать вещи трезво. Кто он теперь? Работяга низшего разряда. Был бы у всех на виду — учинили бы ему головомойку, затаскали по собраниям, навешали строгачей… А с работяги что взять? Будет судимость, не будет судимости — большой роли не играет.
