Анка права: антисоветчину им не пришьют. Разве что откуда-нибудь сверху придет указание организовать показательную порку. Тогда да, могут сделать их козлами отпущения на страх всему ленинградскому андеграунду. Но это уже в самом пиковом случае.
Так он подбадривал себя, покуда в камере господствовало уныние. Вон и Анка пригорюнилась, и Хряк больше не витийствовал. Все рядком сидели на нарах и ждали, что будет.
Миновала ночь, а наутро произошло неожиданное. Лязгнула стальная дверь, и в камеру просунулся дежурный.
— Кто тут Касаткин?
— Я. — Алексей поднялся, качнулся на затекших ногах.
— На выход!
На допрос? Касаткин не стал уточнять, пошел вслед за дежурным. Сейчас все разъяснится. Видно, с точки зрения старшего лейтенанта Курицына, задержанные уже дозрели, и он начал вызывать их поодиночке.
Касаткин внутренне подобрался. Ладно, если будут просто орать, а то еще возьмут и отдубасят. С них станется…
Он вошел в кабинет, как Джордано Бруно в каземат инквизиции, и прикипел к полу. Перед ним у стола, подле нервно дымившего папиросой Курицына сидел тренер Клочков собственной персоной.
— Николай Петрович?! — вырвалось у Касаткина. — Вас тоже?..
Хотел сказать «замели», но прикусил язык. Николай Петрович сидел нога на ногу, в позе, исполненной превосходства. Задержанные так себя не ведут. И Курицын отчего-то прячет глазки-щелочки, как нашкодивший кутенок.
Клочков встал, подошел к Касаткину, сдавил ему плечи.
— Ты что же, брат, хулиганишь? Я его ищу, ищу, а мне говорят: в милиции. В КПЗ вместе с жуликами сидит, морского ежа тебе в пятку!
— Они не жулики! Я все объясню…
— Да ну тебя! Нет у меня времени трепотню твою слушать… Забирай скорее вещи и на улицу. У выхода машина ждет.
— Мы едем? Куда?..
— На кудыкину гору! Или хочешь и дальше штаны в карцере протирать?
На Касаткина ступор напал. Что творится? Отставленный за халатность Клочков распоряжается в отделении милиции, как у себя в тренерской. На Курицына и не глядит, будто того нет в наличии. Неужели у Петровича рука в горкоме появилась? Да нет… не тот у него норов, чтобы чужими регалиями прикрываться.
Видя, что Касаткин канителится, Клочков вышел из себя, топнул ногой в ботинке из кожзаменителя.
— Ты чего уснул, осьминог карибский? Поднимай паруса — и на рейд!
Но Касаткин с места не двигался, стоял, будто врос в линолеум.
— Один не пойду. Или выпускайте всех, или отправляйте назад в камеру.
У Николая Петровича челюсть отвисла.
— Это что за фокусы? Мне до твоих фармазонов дела нет!
— А мне есть. Сказал, без них не пойду.
Тут и молчавший доселе Курицын рот разлепил:
— Не-е, так не пойдет! Мне из главка распоряжение пришло только этого отпустить. — Он помахал пальцем в направлении Касаткина. — Насчет других никаких распоряжений не было.
Клочков переглянулся с Алексеем, понял, что тот не отступится. Прогудел внушительно и густо:
— Ладно тебе мелочиться, лейтенант… Набедокурили мальки, бывает. Не Смольный же взорвали и не про генерального секретаря анекдоты травили…
Курицына передернуло. Манера Николая Петровича шутить на грани дозволенного была ему в новинку. Он стал гоношиться, ссылаться на инструкции. Клочкову осточертели препирательства, он шагнул к столу и бесцеремонно сдернул с рычага трубку служебного телефона.
— Э, чтоб тебя кашалот заглотил! Звоню в штаб…
На полном ли серьезе он собирался беспокоить штабных или это был психологический трюк, осталось неизвестным. Курицын быстренько накрыл телефонный аппарат короткопалой ладонью. Прокудахтал, сдаваясь:
— Что же вы! Сразу на самую верхушку… Можно же полюбовно договориться. — Он поскреб щетину под нижней губой, обозначил раздумья. — М-м-м… В целях повышения сознательности вкатать бы им исправительно-трудовые… но и то учесть надо, что молодые, глупые. Образумятся, как считаете?
— Образумятся, — кивнул Николай Петрович.
— Поддерживаю… — Курицын надавил кнопку селектора. — Дежурный! Этих артистов… всех подчистую… выпускай из камеры!
На улицу вывалили шумной гурьбой. Моросил студеный и противной дождь, но он не омрачил настроения, взлетевшего аж до серых облачных небес.
Обалдевшие от счастья школьницы во всю прыть понеслись по домам, где матери со вчерашнего вечера давились валокордином и обзванивали больницы и морги. Другие тоже, не задерживаясь, рассредоточились по ближайшим переулкам — не доверяли доброте милиции, старались поскорее покинуть опасную зону.
Не ушла лишь Анка. Она требовала, чтобы Касаткин раскрыл ей тайну волшебного освобождения. А что он мог раскрыть? Тоже мало понимал. Явился Петрович, как всесильный джинн, и всех спас.
У тротуара напротив двери, что вела в отделение милиции, стояла новенькая «Нива», модель, которую в апреле запустили в серийное производство. Она сверкала отполированными боками, а за баранкой сидел чопорный шофер.
— Это за тобой? — не поверила Анка. — Тебя что, в министерство на работу пристроили?
Касаткин молча хлопал веками, он очумел от непредсказуемости бытия. А Клочков распахнул заднюю дверцу «Нивы» и принялся заталкивать своего воспитанника в салон.
— Лезь! Шуры-муры подождут…
