К вечеру, когда на улице уже смеркалось, котельная стала наполняться публикой. Кого тут только не было! И шуты с растрепанными, как у Хряка, волосами, выкрашенными в самые немыслимые цвета, и мрачные верзилы, чьи руки были унизаны цепями, как у каторжников, и вполне обыкновенные юноши и девушки в одеждах от Таллинской швейной фабрики. Последних было больше, и они вели себя так, будто пришли на сеанс в кино. Смеялись, переговаривались, жевали купленную у спекулянтов французскую жвачку и ждали начала обещанного представления.
Около восьми вечера явился Мигель. Лет двадцать назад его бы назвали стилягой и заклеймили на комсомольском собрании, но по нынешним меркам он смотрелся куда скромнее, чем экзотические сподвижники Хряка. Волосы до плеч (ухоженные, не торчащие, как колючки у дикобраза), темные очки, замшевая куртка иностранного покроя… Было ему года двадцать два, но уже чувствовалось, что он знает себе цену и умеет привлекать внимание аудитории.
Кто-то предложил ему глотнуть «три семерки», он отказался, сел возле печки и начал играть. Алексей сразу определил, что в котельной Мигель выступает не впервые, потому как место себе выбрал с расчетом: огненные отсверки, вырывавшиеся из топки, бросали на его лицо волнистые блики, отражались в стеклах очков. Печка дымила, и это придавало зрелищу дополнительный эффект — слушатели, расположившиеся на откуда-то принесенных тюфяках и прямо на полу, видели музыканта сквозь магическую туманную завесу.
Мигель подергал струны, настроил гитару. Он словно не замечал нетерпения слушателей, был погружен в себя. А потом крепко стиснул гриф, взял сложный аккорд и запел на английском. Касаткин знал эту песню, она была на пластинке у Юли. Что-то из «Битлз». В исполнении Мигеля звучало красиво, даже лучше, чем в оригинале.
Засмотревшись и заслушавшись, Алексей совсем забыл про магнитофон. Спасибо Анке, она все сделала сама: вставила кассету, щелкнула кнопкой, и запись пошла.
Мигель спел три или четыре англоязычные композиции, после чего собравшийся в котельной разномастный народ стал требовать:
— Пой свое! Даешь про ништяк! Про детку спой!
Просили еще, Касаткин не разобрал, что именно. Сложно было различать слова в многоголосом нетрезвом оре.
Мигель сидел окаменевший, отчужденный, двигались только руки и губы. Выражение его глаз таилось за очками, и невозможно было понять, слышит он требования своих поклонников или нет. Касаткину показалось, что все их выкрики он пропускает мимо ушей и у него есть заранее намеченная программа, которой он следует, как на самом настоящем концерте, где репертуар строго согласован с вышестоящими инстанциями.
Так или иначе, программа была составлена умело. Забойные рок-н-роллы чередовались с тягучими блюзами. Касаткин раньше не любил ни того, ни другого, но сейчас вынужден был сознаться, что песни Мигеля ему нравятся. В отличие от того, что транслировали по телевизору и по радио, они были немного неряшливы, не всегда стройны в плане как текстов, так и мелодий, но именно это делало их живыми.
Незаметно пролетели полтора часа. Сыграв финальную песню (что-то про ванную комнату, где человек становится самим собой), Мигель милостиво выслушал аплодисменты и пьяные похвалы, осушил залпом бутылку пива и вышел из котельной навстречу осеннему ветру.
Публика почти в полном составе выкатилась за ним, и с улицы еще долго доносились обрывки рассуждений об истинном искусстве, перемежаемые звоном стекла и хохотом. Затем все стихло.
Касаткин спохватился: пламя в печи угасало, ремонтницы из общежития скоро заметят, что в комнатах холодает.
Он подошел к груде угля и обнаружил спящего на ней Хряка. Тот наклюкался и уснул, не дождавшись окончания концерта. Алексей попробовал растолкать его, но не получилось. Хряк сонно зачмокал и лишь чуток сдвинулся к стене. Заклепки на его куртке тускло поблескивали в полумраке.
Нынешнюю ночь придется впахивать без напарника. Касаткина это не расстроило, им все еще владело наваждение, в голове звучал гитарный звон.
Анка сидела на корточках возле магнитофона, мотала кассету, проверяла, хорошо ли получилась запись. Касаткин загремел лопатой, расколотые брикеты полетели в топку. Снова загудело, по выстывшей котельной поплыл жар.
Анка встала, потянулась.
— Качество — супер! — Она с видом знатока подвигала ползунки на передней панели «Весны». — Дашь мне мафон на денек? Я перепишу на свой, добавлю в фонотеку.
— У вас и фонотека имеется?
— А как же! Уже тридцать восемь записей. Я за нее отвечаю.
Касаткин улыбнулся. Еще немного, и он тоже будет по-серьезному играть в их игрушки.
— Ты домой? — бросил он через плечо, орудуя лопатой в печи.
Как же ему хотелось, чтобы она не уходила! Но не просить же об этом впрямую. Еще подумает, что он к ней клеится.
Алексей притворился, будто ему все равно, но все же вздрогнул от радости, когда она произнесла, стоя у двери:
— Если ты не против, могу не уходить. Дома меня не ждут.
— Ты что, без родителей живешь?
