– Нет, отчего же. Подумаю. И даже отвечу: ты все еще путаешься в понятиях добра и зла, любимая. Меряешь ими жизнь, забывая о том, что некоторые людские качества попросту не выявить без жестких условий. Увы, но это так. Те самые качества, которые после помогут выстроить человеку совершенно иную судьбу. Тебя интересует Элли? Почему Корпус? Все просто: в этом месте она стала бойцом – той женщиной, которую впоследствии полюбил Рен. Думаешь, совершая побег, она силилась избавиться от ловушки, установленной сенсором в ее голове?
– А это не так?
– Мечтая избавиться от одной ловушки, она, сама того не зная, избавлялась от совершенно иной, преследующей ее куда более долгое время, – ловушки из собственных страхов, бесконечной робости и бессилия. Рен – ее идеальная пара, но он в силу того, что вырос в мире, который превращал женщин в бесправных рабов, мечтал об очень конкретной избраннице – не просто храброй, но почти безумной, способной ради любви вырваться из любых оков. Сделать то, что в свое время не сделала его собственная мать.
– А чего она… не сделала?
Я в который раз опасалась услышать правду.
– Она перестала бороться. Отец Рена пил. Он был богат, тщеславен и совершенно беспринципен, а беспринципные и богатые люди обречены на пьянство. Однажды, будучи нетрезвым, он сел за руль и понесся по трассе на скорости под двести километров в час. Разбился. Конечно же, – едкий тон Начальника скреб по напряженным нервам наждачной бумагой. Очередная страшная судьба и чье-то искореженное детство.
– А… мать Рена?
– Она сдалась. После многолетних унижений отказалась искать нового «инициатора» – пролежала в постели две недели, практически не вставая, а после умерла во сне. Сын нашел ее утром.
Мне стало плохо.
Всего десять, а уже хотелось напиться.
Я закрыла глаза и потерла вновь похолодевшими пальцами лоб.
– Послушай, я после всех этих историй стану неврастеником…
Тон Начальника встряхнул меня жестко и без обиняков.
– Для тебя это всего лишь истории. Для них это жизнь. Если ты не вытащишь Декстера из той дыры, он навсегда останется жить в мире, который ненавидит и в котором поклялся, что никогда и ни за что не инициирует ни одну женщину. Чтобы однажды не обречь ее на смерть.
– Но он ведь «инициировал» Элли…
Я не знала, как Дрейк «терпел» все эти истории. Как носил их в мозгах, как «жил» с ними, как умел не жалеть этих ребят, но помогать им.
– Да, сделал. Потому что я больше десяти лет потратил на то, чтобы переделать «волка» в человека. Потому что, в конце концов, я смог объяснить ему, что уметь брать на себя ответственность в виде судьбы другого человека не менее важно, чем эту самую ответственность не брать, понимаешь?
– Понимаю, – пробубнила я раздраженно. И тихо добавила: – Черт, почему мы не начали с Эльконто?
– Успеется. Ну что, приступим? – бодро ответили мне.
И зажужжал на столе системник.
Я стояла на тротуаре незнакомой улицы. Вокруг высокие, но обветшалые дома – потрепанная кладка старого кирпича, облупившиеся углы зданий, грязные металлические ящики, приспособленные под урны. Начало восьмого, позднее лето (или ранняя осень), но снаружи уже темно. На испещренном силуэтами проводов небе проглядывали редкие звезды. Гудел и хаотично мигал на противоположной стороне улицы неисправный фонарь.
Я уже попалась. Когда после очередного изучения квартиры Декстера (а Дрейк два раза перемешал меня в нее для изучения личных вещей хозяина) неосмотрительно вышла на улицу. И почти сразу же наткнулась на курящего у подъезда парня в кожаной куртке. Кареглазого, коротко стриженного, неприятного на лицо.
– Ух ты, неинициированная! – презрительно изрек незнакомец и принялся изучать меня. – Что, буйная очень? Или больная?
