Я пускаюсь в обычные объяснения, чем занимаюсь в «Блаженстве». После того как я неделю объясняла это потенциальным парам, снова и снова, каждый день, я заучила все наизусть, вплоть до изменения интонации. Мне нравится, как заинтригован Гордон, как это отражается в его глазах. Так просто вставить в разговор «Блаженство» и поймать человека. Даже в этом зале, где полно колтоновской голубой крови из Уэст-Честера, интернет-воротил Тоби и подружек Мэри-Кейт, которые блистают в глянце или в Твиттере, я самая интересная.
Мне приходит в голову, что Джонатан вполне может за нами наблюдать, и я устраиваю целое представление, касаясь руки Гордона и смеясь. Разговор о «Блаженстве» напоминает: мне же нужно еще одно свидание для Минди. И вот Гордон: милый, успешный мужчина с роскошным выпендрежным акцентом, который впитывает каждое мое слово. Чем он плох для Минди?
– Стойте. Вы случайно не еврей?
– По материнской линии у меня вообще-то есть еврейская кровь.
Уже что-то.
– Знаете, я только что поняла, как вы можете здорово спеться с одной из моих клиенток. Что скажете, дадитесь мне в обработку?
Он задумчиво прихлебывает скотч.
– А что для этого требуется?
– Скажите… чего вы ищете в женщине, с которой встречаетесь?
– В человеческом смысле? – спрашивает он.
Мужчины, желающие выглядеть тонко чувствующими, всегда сразу спрашивают об этом. Не хотят, чтобы сложилось впечатление, будто они западают на внешность. Я киваю.
– Ну, очень важна страсть, – говорит он. – Она должна что-то по-настоящему любить: работу, друзей или путешествия. И еще спонтанность. Тихая, шумная – это мне не важно… но я ищу кого-то с добрым сердцем. Заботливого и предупредительного человека.
Я понятия не имею, считает ли Минди себя спонтанной и что такое «доброе сердце». Я подталкиваю Гордона, пытаясь выяснить то, что сделает их с Минди возможной парой. Он говорит, что через несколько лет вполне видит себя осевшим и что однажды хотел бы завести детей. В прошлом он в основном встречался в брюнетками. Бум, бум, бум. Я закатываю оливку из мартини между зубами, раскусываю и глотаю.
Подбор пар – не такое легкое дело, как я думала. Но по крайней мере пока я знаю, что у Гордона не воняет изо рта, что он не носит обручального кольца и у него нет дефектов речи или лицевых тиков. Уже неплохо. Это мне как матчмейкеру в основном и нужно – отсеивать явные провалы и представлять клиентам тех, с кем они едва ли встретились бы сами по себе. Невозможно на сто процентов предсказать, замкнет двоих или нет, но сразу ясно, если перед тобой мерзкое отстоище. Я прошу у Гордона номер телефона и говорю, что скоро с ним свяжусь. Он лезет в карман пиджака и достает толстую визитку. У меня нет сумочки, поэтому я вместо этого засовываю ее в вырез платья, между лифчиком и кожей. Он поднимает бровь и бросает на меня озадаченный взгляд.
– Рад был увидеться, Саша.
Время коктейлей окончено, и гости тянутся к лифтам, на прием на крыше. Гордон направляется к бару за добавкой, а я иду наверх искать свой столик. В семь вечера небо только начинает отливать пыльной синевой. Розовые и оранжевые полосы висят над западной частью Манхэттена. Золотистый свет бликует на зданиях внизу. Я наблюдаю за первым танцем мистера и миссис Уоррен, потом погружаюсь во второй мартини, пока на танцпол тянутся пары. Телефон сдох, то есть я даже не могу выйти в Интернет.
Джонатан пробирается на свободное место по правую руку от меня. Я встречаю бывшего парня ледяным взглядом, подражая его матушке.
– Потанцуешь со мной? – спрашивает он.
Я издаю короткий смешок.
– Да ты шутишь, что ли?
– Нет.
– Нет.
– Саша, пожалуйста.
Он утыкается лицом в ладони, потом напряженными пальцами разглаживает лоб. На лице у него то же сосредоточенное расстройство, с которым он читает особенно скверные рабочие письма.
– Знаю, я тебя обидел. Просто потанцуй со мной и давай поговорим. Позволь мне объясниться.
Джонатан такой красивый в смокинге, черт, как голливудский актер из прошлого. Не хочу давать ему шанс, но мне любопытно, что он хочет сказать. Мне нравится, что в кои-то веки он меня умоляет.
– Хорошо. Один танец.
– Спасибо.
Песня заканчивается, начинается следующая. Я встаю и иду на танцпол. Он деревянно выставляет руку, словно вспоминает, как его учили правильно стоять месяц назад по настоянию Мэри-Кейт и Нэнси. Я подхожу к нему, и он расслабляется, словно это самое естественное в мире положение. Ощущение, что он держит меня за талию, что его пальцы обнимают мое плечо, заставляет мой мозг нехорошо вибрировать.
– Я хочу извиниться, – говорит он, ведя нас в медленном, раскачивающемся тустепе. – Я облажался. По-крупному. И я знаю, что нельзя загладить то, что я совершил, но я обещаю, это никогда не повторится.
– Почему ты это сделал? – спрашиваю я, помолчав.
Он запрокидывает голову со стоном.
– Не знаю. Лучше бы не делал.
– Но сделал же.
Вокруг нас пары плывут в медленном танце.
