Но он не сделал этого. У него – своя гордость. Он берег свое достоинство – поскольку у него не было ничего другого. Всю свою жизнь он боролся за то, чтобы сохранить к себе самоуважение. Его часто обманывали и отвергали. Но умолял о пощаде он только раз в жизни – когда от него уходила мать, оставив его в одиночестве на ступенях сиротского приюта. Больше это не должно никогда повториться. Никогда. Даже тогда, когда капитан «Миндоро» привязал его к мачте и выпорол хлыстом за неподчинение, – он не умолял, не просил о пощаде и не будет делать это сейчас. Он видел лица стоящих вокруг, плачущих от жалости и от желания, чтобы эти страдания кончились. Он понимал, что уничтоженное достоинство оставляет от человека лишь оболочку; такие ходят, говорят, смотрят, как люди, но внутри они не что иное как жалкие презираемые «зомби».
Он не будет просить о пощаде, он клянется Богом, что не уступит грязным домогательствам Кинга. Лучше умереть.
Кинг ушел, его поглотил огромный дом; Морган продолжал смотреть на дверь, а тем временем страх забрался в его душу и сжал ее так, что ему трудно стало дышать.
Первый удар бича рассек ему ягодицы, и раздвоенный конец обвился вокруг бедер, как змея, в опасной близости от половых органов, которые вжались в его тело от шока и боли. Его тело извивалось, и металлические браслеты впивались в руки с такой же болью, как и кнут. По мере того, как кнут взвивался в воздухе и снова рассекал его тело, агония боли нарастала. На лбу и шее проступили вены, потому что он тужился удержаться от крика. Он не доставит Чавесу этого удовольствия. Но удары продолжались, пока окружающий мир не окрасился в ярко-красный цвет, и его тело не начало рваться из своих металлических оков как бессмысленное животное, попавшее в зубья капкана.
Между ударами он начал терять сознание. Каждый удар по его спине на короткий миг приводил его в чувство непереносимой боли. Боль накатывалась на него волнами, то приводя его в сознание, то отключая его. Потом удары прекратились, и кто-то облил его водой, чтобы он пришел в себя. Двор притих. Работники наблюдали с расстояния с печальными лицами, со сжатыми губами. Кинг оказался прав. Никто не осмелился выступить вперед и пострадать за свои собственные грехи.
Он раскрыл глаза и вновь увидел Кинга, который сверлил его горящим взглядом.
– Ты знаешь, чего я хочу, – сказал он. – Соглашайся, и это прекратится, Морган. Боли не будет.
Морган висел на крючьях, захлебываясь собственной кровью. Он собрал все оставшиеся силы и плюнул кровью в лицо Кинга.
– Отвяжите его, – послышались слова.
Чьи-то жесткие руки освободили его истерзанные конечности, он стонал и тупо размышлял о том, не передумал ли Кинг в конце концов…
Его поставили на руки и на колени и кто-то держал его за голову, потому что он был слишком слаб, чтобы держать ее самому. К нему приближался Чавес.
– Морган, я хотел избавить тебя от этого, – донесся до него голос Кинга.
Он зарычал и попытался встать, оттолкнуть грубые руки, что держали его. Страх внутри него подавил все остальное. Только не это. О Боже, только не это. Все что угодно, только не это…
– Ты знаешь, чего я хочу, Морган. Ты мог бы избежать этого унижения. Ты знаешь, чего я хочу.
– Ублюдок! – слово вырвалось со свистом, как у умирающего животного. Его начало рвать, и он не мог остановиться.
– Ты знаешь, чего я хочу, Морган.
– К черту!
Кинг повернулся и пошел к дому, а Чавес начал расстегивать штаны и…
– Ублюдок! – застонал Морган. Кинг не остановился.
Он хотел вырваться из державших его рук, но у него не было сил и он все время падал в лужу из крови и рвоты. Он пытался отбиваться ногами, но его схватили за ноги, и…
Он запрокинул назад голову и закричал:
– Да! Да, будь ты проклят. Я сделаю все. Все! Это ты хотел услышать? Только пощади. Только не это. Лучше умереть, Рэнди. Ради всего святого, не позволяй ему надругаться надо мной.
Когда Кинг вернулся к нему, по его лицу текли слезы. Он медленно снял пиджак и передал его Чавесу. Потом, подойдя к Моргану он обхватил его обеими руками, приподнял и прижал к своей накрахмаленной белоснежной рубашке, окрасившейся кровью, и сказал подручным:
– Уберите от него свои грязные руки или я убью вас.
– Сеньор Кейн, вы не слышите меня? Это я, Чико, сеньор. Вы не можете открыть глаза?
Боль в голове становилась нестерпимой. Индейцы были правы. Какая-то лихорадка сжигала его мозг.
– Сеньор Кейн, пожалуйста, постарайтесь услышать меня. Вы были без сознания три дня.
Он с усилием открыл глаза, зажмурился от яркого света свечи где-то поблизости. Постепенно он различил окружающую обстановку. Сначала он увидел потолок из необожженного кирпича и стены, по которым несколько ящериц, виляя хвостами, разбегались в темные углы. Потом появилось лицо старика, его шея и плечи. Из-за его спины на Моргана смотрели тревожные глаза индейской женщины. Чико подложил руку под голову Моргана и приставил к губам чашку:
– Пейте, мой друг. Это всего лишь жидкий суп, но он даст вам силу.
