К утру, казалось, слезы ушли. Не потому, что я успокоилась и приняла ситуацию, их попросту больше не осталось. Глаза, как и все тело, были опустошены. Смотреть на утренний свет, который так и пробивался сквозь закрытые жалюзи, было больно. На большую комнату смотреть было не больно, а мерзко. Вся обстановка вызывала нескрываемое отвращение. Попытавшись встать с кровати, я почувствовала головокружение, а следом острую боль, затмевающую все вокруг. Ныло все тело, левую руку жгло, ног я почти не чувствовала. Во рту пересохло, а грудь будто придавило роялем. После третьей (или пятой) попытки я смогла сесть на кровать, прикрывая лицо руками. Спустя целый век мне удалось справиться со все еще мокрой курткой. Из кармана выпал телефон, показывая время: 6:17. На экране красовались свежие трещины – наверняка результат вчерашнего падения. Вспомнив про это, взгляд бегло пробежался по левой руке с многочисленными ссадинами по обеим сторонам ладони. Эта картина не произвела на меня никакого впечатления, поэтому, швырнув куртку и телефон на стул рядом с кроватью, я вновь попыталась встать. Это оказалось еще сложнее, чем принять сидячие положение. С каждой попыткой голова будто взрывалась, а мысли накатывали с новой волной. Раз – передо мной сидит Кесси и тщетно пытается осилить логарифмы, два – она приходит абсолютно пьяная с вечеринки Тиффани и падает прямо на пол, три – за дверью я слышу громкие голоса родителей и сестры, ругающихся из-за мини-юбки в ноябре. На четвертый раз все тело обдает холодом, потому что я вновь оказываюсь в нашей машине с окровавленным телом. И, не оборачиваюсь, наверняка знаю, кто сидит за рулем.
Но я справляюсь, подавляю эти мысли. В очередной раз мне, почти захлебнувшейся, удается доплыть до суши. Но нет никакой вероятности, что спасение будет всегда. Как и нет причин думать, что я справлюсь со всей той болью, отпечаток которой навечно поселился в иссякнувшем теле и израненной душе. Мне вдруг стало так холодно, что зубы начали стучать, а руки посинели, сливаясь с цветом вен. Я начала стаскивать с себя вымокшую одежду, бросая ее все на тот же стул. Особо не задумываясь, спустя многочисленное количество головокружений, я смогла надеть на себя черные лосины и серую кофту, застегнув ее на замок. Стало лучше, но не намного, поэтому, дабы вновь не потерять остатки сознания, я решила лечь на кровать, укутавшись пледом. Пытаться заснуть сейчас – это чистой воды утопия. Возможно, мне и впрямь удалось бы скрыться от реальности, но я прекрасно осознавала, что ждет меня во снах. И, практически видя это наяву, я совершенно была не готова увидеть это еще и там.
И так, лежа на спине и уставившись в потолок, я уничтожала свое существование и надежду на нормальную жизнь. Наверное, так и сходят с ума, часами проводя наедине с демонами, жаждущими сковырнуть в тебе нарыв и выплеснуть гной наружу. В какой-то момент времени я осознала, что у меня изначально не было шансов на восстановление. Я умерла в той машине вместе с Кесси, и пусть мое тело все еще дышит, то душа давно провалилась в густеющий туман, пронизывающий остатки человечности, низвергая до пыли. И вся эта “терапия” от доктора-психиатра и мисс Одли, которая, должно быть, была его бывшей студенткой и нынешней коллегой, только дали понять мне это. Они не верили, что я приду в себя после такого. Да и возможно ли верить? Я их не виню. Я не обвиняю людей по отдельности, я обличаю весь гребанный мир за то, что позволил моей сестре умереть на операционном столе. И ради этого стоит бороться? Жить с осознание того, что ты можешь дышать, ходить, есть, смеяться и плакать, а другие нет?! Зачем мне этот мир без Кесси, если она была единственной, кто давал мне надежды на будущее. Она верила в меня, защищала от травли, помогала искать себя в разных сферах, которые мне так и не дались. А теперь я осталась одна. Без цели и планов на жизнь, с бухающим отцом и полоумной матерью, которую я не видела с тех самых пор в больнице. До боли смешно вот так потерять себя, растворится в огромном облаке, слиться с ним, а потом исчезнуть, оставив после себя след кровавой пелены.
– Вэли? – дверь комнаты предательски скрипнула и на пороге появился отец. Его вид оставлял желать лучшего: вчерашняя мятая одежда, бледное лицо, огромные синяки под глазами и свежий порез на указательном пальце говорили сами за себя.
Я, краем глаза взглянув на него, продолжила смотреть в потолок, давая понять, что не настроена на рефлексию вчерашнего. Но отец не отступал. Было видно, что он выкинул сон из своей жизни так же, как и я, но мне не доставляло это никакого удовольствия. Я по-прежнему на него злилась, но теперь будто смотрела на собственный гнев через чье-то отражение в маленьком зеркале, которое вот-вот должны закрыть и бросить в огромную сумку.
– На столе лежать сэндвичи. Тебе…тебе надо поесть, – его голос продолжал дрожать, и я невольно усмехнулась. Говорить сейчас о сэндвичах после того, как мой мир разбился вдребезги, вполне в духе взрослых.
