– Я оставлю их там. Или может…принести сюда? – на этот вопрос я не удосужилась даже моргнуть.
Постояв еще минуты три, которые показались мне целой вечностью, он удалился, не забыв закрыть дверь. Я облегченно выдохнула. Находится в одной комнате с тем, кто знает темные уголки твоей истории, всегда тяжело. А жить и пытаться существовать с тем, кто создал утопию для тебя, оказывается тяжелее в тысячу раз. Я не просила отца скрывать от меня смерть, защищая, также не просила о дурацких сэндвичах, которые должны сделать что? Например, вернуть меня к жизни? Придать бодрости для нового дня, который станет для меня таким же бесцветным, как и все предыдущие? А может еда вернет Кесси ко мне? Неужели отец не понимает, что последнее, что мне сейчас необходимо, это пища?
Но он, видимо, не понимал, поэтому продолжал заходить ко мне буквально каждый час с просьбой поесть. На шестой попытке мой стеклянный глаз дернулся, и я сдалась.
– Ладно, я поем, только перестань ходить ко мне, как медсестра в больничную палату, – резко выпалила я, заставив на пару секунд опешить родителя, который уже собирался уходить.
В этот раз я встала благополучно, лишь немного задержавшись на старте. В гостиной со вчерашнего дня был включен свет, хотя на улице сейчас уже во всю светило солнце. За окном слышался звонкий смех детей – явный признак наличия в Стогвурде хорошей погоды. Сейчас наступает то самое время, когда расцветающая весна бурным потоком вливается в каждый уголок земли и тела, даже не думая уступать такое удовольствие своей знойной подруге – лету. Я никогда не любила жару и солнце, но в особенные дни волна преображений захлестывала и меня. Кесси же не была такой податливой: с пятилетнего возраста у нее обнаружилась аллергия на цветение, заставляющая ее аккуратный нос превращаться в алый наконечник, а щеки были похожи на тело божьей коровки. Я часто смеялась над ней, когда она не успевала принимать лекарство и становилась моим личным Санта Клаусом. Первые двадцать минут Кесси и вправду на меня злилась, обзывая всевозможными ругательствами (если рядом не было родителей), но потом, сдавшись и решив плыть по течению, смеялась со мной, попутно бросая в меня одну из своих подушек.
Моей сестре не суждено увидеть всего этого. У нее больше никогда не будет аллергии, учебы, работы, семьи и всего остального. Нормальной жизни. И чем эти самые дети, беззаботно висящие на качелях и пробующие на вкус первые бранные слова, услышанные от старших братьев или сестер, заслужили существование больше, чем моя сестра? И чем мой отец, сидящий перед телевизором и «искусно» делающий вид, что увлечен передачей о гомосексуализме среди подростков, не следит за мной, достоин жизни больше? Но главный вопрос все же не относится к ним. Чем я заслужила сидеть здесь, на стуле, глотая безвкусный сэндвич и десять минут сверля безжизненными глазами невидимую точку на столе, заслуживаю жить? Неужели мое существование ценнее, чем существование сестры? Поверить в это меня не заставит ни один доктор в белом халате.
Закидывая в рот последний кусок с тарелки, я зашла в ванну. Смотреть на себя, а вернее на то, что со мной стало, оказалось трудно. Сэндвич уже намеревался выйти наружу, но я затолкала его обратно в недовольный желудок. Передо мной предстал образ подростка, пережившего апокалипсис. Бледное лицо, красные глаза, огромные синяки, разбитая губа, царапина на щеке – все это являлось моим, доселе не замеченным. Я включила кран и больше минуты собирала непослушные волосы, пытаться расчесать которые сейчас было просто бесполезно. Коснувшись слегка прохладной воды, руки, а вместе с тем и все тело разом вспомнили о боли. Левая ладонь, а вместе с тем и все лицо заныло так стремительно, что я издала протяжный стон, отперевшись макушкой о зеркало.
