— Наша доска в полном порядке, — сказала Талита. — Не знаю, только, как ты привяжешь ее к своей.
Оливейра закончил распутывать веревку, разрезал ее надвое и одной половиной привязал доску к кровати. Доску он выставил в окно и стал двигать кровать, доска, перекинутая через подоконник, стала опускаться, пока не легла на доску Тревелера, ножки кровати поднялись над полом сантиметров на пятьдесят. «Но если кто-нибудь пойдет по этому мосту, ножки полезут все выше, вот в чем беда», — подумал Оливейра с беспокойством. Он подошел к шкафу и попытался придвинуть его к кровати.
— Нечем закрепить? — спросила Талита, которая сидела на своем подоконнике и смотрела, что происходит в комнате у Оливейры.
— Примем меры, — сказал Оливейра, — во избежание неприятностей.
Он придвинул шкаф к кровати и осторожно стал заваливать его на кровать. Талита восхищалась силой Оливейры почти в той же мере, что смекалкой и изобретательностью Тревелера. «Ну просто два глиптодонта», — думала она с удивлением. Допотопная эра всегда представлялась ей порой небывалой мудрости.
Шкаф набрал скорость и обрушился на кровать, отчего содрогнулся весь этаж. Внизу кто-то закричал, и Оливейра подумал, что его сосед-турок, наверное, испытал особый прилив шаманской силы. Он поправил шкаф как следует и сел верхом на доску, разумеется, на ту ее часть, которая находилась в комнате.
— Теперь она выдержит любой вес, — возвестил он. — Девушки с нижнего этажа, которые нас так любят, будут разочарованы, ибо ничего трагического не случится. Существование у них пресное, только и радости, если кто разобьется на улице. Это они называют жизнью.
— Доски ты свяжешь веревкой? — спросил Тревелер.
— Видишь ли, — начал Оливейра. — Ты прекрасно знаешь: у меня от высоты кружится голова и я не могу. При одном слове «Эверест» меня уже нету. Мне многое противно, но больше всех — шерпа Тенцинг, поверь.
— Выходит, что доски придется связывать нам, — сказал Тревелер.
— Выходит, что так, — согласился Оливейра, закуривая сигарету «43».
— Представляешь, — сказал Тревелер Талите. — Он хочет, чтобы ты ползла на середину и связала там доски.
— Я? — спросила Талита.
— Ну да, ты же слышала.
— Оливейра не говорил, что я должна ползти по мосту.
— Не говорил, но так выходит. Да и вообще элегантнее, если ты ему траву передашь.
— Я не умею привязывать веревку, — сказала Талита. — Вы с Оливейрой умеете вязать узлы, а мои сразу развязываются. Не успеваю завязать, как развязываются.
— Мы тебя научим, — снизошел Тревелер.
Талита поправила купальный халатик и стряхнула приставшую к пальцу нитку. Ей очень хотелось вздохнуть, но она знала, что Тревелера вздохи раздражают.
— Ты на самом деле хочешь, чтобы я отнесла траву Оливейре? — спросила она тихо.
— О чем вы там разговариваете, че? — сказал Оливейра, высовываясь по пояс в окно и опираясь на доску. Девушка-служанка выставила на тротуар стул и смотрела на них. Оливейра приветственно помахал ей рукой. «Двойной разрыв времени и пространства, — подумал он. — Бедняжка наверняка считает нас сумасшедшими и готовится к нашему головокружительному возвращению в нормальное состояние. Если кто-то упадет, ее забрызгает кровью, как пить дать. А она не знает, что ее забрызгает кровью, не знает, что она выставила стул затем, чтобы ее забрызгало кровью, и не знает, что десять минут назад возле кухни у нее случился приступ tedium vitae [205] только для того, чтобы побудить ее выставить стул на тротуар. И что вода в стакане, выпитая ею в двадцать пять минут третьего, была теплой и отвратительной ради того, чтобы желудок, центр и средоточие нашего вечернего настроения, устроил бы ей приступ tedium vitae, который три таблетки магнезии «Филипс» (английской соли) мгновенно бы прекратили; но этого она не должна знать, ибо некоторые вещи, даже если они и могут быть пресечены, ведомы одним лишь звездам, если уж прибегать к этой бесполезной терминологии.
— Мы не разговариваем, — сказал Тревелер. — Готовь веревку.
— Вот она, потрясающая веревка. Держи, Талита, я тебе ее подам.
Талита села верхом на доску и, упершись в нее обеими руками и наклонившись всем телом немного вперед, продвинулась по доске на несколько сантиметров.
— Ужасно неудобный халат, — сказала она. — Лучше бы твои штаны или что-нибудь такое.
— Ни к чему, — сказал Тревелер. — Представь: ты падаешь — и штаны в клочья.
— Не торопись, — сказал Оливейра. — Еще чуть-чуть — и я доброшу до тебя веревку.
— Какая широкая улица, — сказала Талита, глянув вниз. — Гораздо шире, чем кажется из окна.
— Окна — глаза города, — сказал Тревелер, — и, естественно, искажают то, на что смотрят. А ты сейчас находишься в точке наивысшей чистоты и видишь все так, как, например, голубь или лошадь, которые не знают, что у них есть глаза.
— Оставь свои мысли для журнала «NRF» и привяжи хорошенько доску, — посоветовал Оливейра.
— Ты терпеть не можешь, когда другие опережают тебя и говорят то, что хотелось бы сказать тебе самому. А доску я могу привязывать, не переставая думать и говорить.
— Я, наверное, уже почти на середине, — сказала Талита.
